– Уверяю вас, княгиню пригласили только как спутницу барона Штайнфельда. После того как барон потерял всё в Бессарабии, он полностью погрузился в нацизм. Именно поэтому он, в отличие от нас – представителей старой аристократии, très bien vu[29] у «Гвардии».
– Ну что вы, дорогой мой, – встревоженно запротестовал Якимов. – Не понимаю, из-за чего вы так волнуетесь. Король подавил этих гвардистов, многих даже пристрелили или что-то в этом духе. Почему они вдруг обрели такую важность? Почему вы переживаете, позвали вас на их пирушку или нет?
– Поверьте мне, – сказал Хаджимоскос, – скоро настанет день, когда тем, кого не признает «Гвардия», лучше будет умереть.
Якимов был впечатлен этим торжественным заявлением и впервые серьезно задумался о «Гвардии». Ему вспомнилось, как в недолгий период работы журналистом он по совету Галпина писал депеши, в которых яростно клеймил убийц Кэлинеску. Главного злодея звали Хория Сима. Те депеши не разрешили отправить. Что с ними стало? В животе у него похолодело от ужаса, и, уставившись в пустой стакан, он ощутил то же уныние, что весь вечер владело окружающими.
– Что ж, если бы они знали то, что известно мне, – заявил Галпин, показывая себе за плечо, – нынче вечером не было бы никакого приема.
Все выжидательно уставились на него.
– И что же случилось? – с улыбкой спросил Дэвид.
– Румынских министров вызвали в Зальцбург, а вместе с ними венгров и болгар. Герр Гитлер велит им решить проблемы на границе.
– И всё? – спросила Гарриет.
– Этого достаточно, – резко ответил Галпин. – Какие у Румынии проблемы на границе? Только те, что связаны с требованиями других стран. Сама она хочет лишь сохранить имеющееся. Погодите! Здесь начнутся проблемы.
Дэвид выглядел заинтересованным.
– Когда вы об этом узнали? – спросил он.
– Только что. Созвали Кабинет министров. Я встретил на площади своего агента, у него есть связи во дворце. Новости горячие, но я не буду даже пытаться их отправлять. Власти пытаются всё скрыть. Посмотрите на них!
Сквозь открытые двери видно было, как гости проходят в главный зал.
– Бедняги! Думают, что удачно пристроились. Говорят, что началась «новая эра». А фюрер снова требует, чтобы они принесли жертву во имя мира на Балканах.
Дэвид фыркнул.
– Возможно, фюрер обнаружил, что править миром не так легко, как он думал. Думаю, если бы он мог, то отложил бы все эти вопросы до тех пор, пока не выиграет войну, а потом уже решил бы их по-своему. Но Венгрия и Болгария будут против. Они требуют немедленной оплаты своих услуг.
– А Румыния? – спросила Гарриет.
– Она не в том положении, чтобы что-то требовать.
К ним присоединился Кларенс, желавший узнать, что случилось. Гарриет рассказала, что румын вызвали на конференцию в Зальцбург, и он пожал плечами, явно ожидая худшего. Ей тоже казалось, что в мире, где столько опасностей, можно не обращать внимания на те, которые не имеют к ним непосредственного отношения.
Кларенс продолжал стоять рядом, и Гарриет увидела, что он удручен сильнее обычного.
– Что случилось?
Он поднял взгляд, мгновенно отзываясь на ее сочувствие.
– Стеффанески уехал утром. Хочет присоединиться к Вейгану[30]. Он был последним из моих поляков.
– Всем нам рано или поздно придется уехать.
– Он был моим другом. – Кларенс опустил голову, отказываясь от утешений.
– У вас есть и другие друзья, – сказала Гарриет.
Он ничего не ответил, а через минуту, кивнув в сторону Гая и Дэвида, заметил:
– Они так проговорят весь вечер. Не хотите со мной поужинать?
Это было предложение мира, и Гарриет отказалась с сожалением:
– Дэвид пригласил нас на ужин, поэтому, увы…
– Не извиняйтесь. – Кларенс отвернулся. – Если вы не хотите, я найду другого спутника.
– И кого же? – со смехом спросила Гарриет.
Кларенс фыркнул, и она с некоторой досадой поняла, что у него и впрямь был на примете другой собеседник. Видя, что он ждет расспросов, она отвернулась и стала слушать Дубедата, который уже успел выпить.
Трезвым Дубедат всё больше молчал, а приняв на грудь, начинал вещать, и теперь он отрезал Тоби от общества очередной речью. Темой он выбрал бедность – собственную бедность, которую раньше преподносил как некое достоинство.
Перед войной ему удалось добиться стипендии в полторы сотни фунтов в год. Он стал учителем в начальной школе. Вспоминая, как он описывал дымбовицких евреев – «беднейших из бедных и, однако, единственных достойных людей в этой грязной, богом забытой столице», Гарриет осознала, что его точка зрения изменилась так же, как и его наряд. Теперь он говорил:
