Рядом с нашим домом находилась школа. Я учился в другой, а это была женская. На переменах девчонки высовывались из окон, и мы обстреливали их снежками. В общем-то мы уже более или менее знали друг друга, и, когда пришла весна, ребята постарше начинали переписываться с девчонками. Для этого у нас была организована почти настоящая авиапочта. Девчонки спускали из окна нитку, а мы привязывали к ней спичечный коробок, в котором лежали записки. Наша авиапочта работала безотказно в любую погоду. Так возникали наши первые воздушно-интимные связи.
И вот однажды я тоже послал записку. Для Милы. Я полюбил ее мгновенно — на одной из больших перемен, когда девчонок выпускали на школьный двор. Я увидел Милу, и меня сразу поразили ее пепельные в мельчайших кудряшках, словно завитые на иголке, волосы — пышные, как парик. Потом я услышал ее фамилию: Мирандо́ — и поразился еще больше. Я решил, что она испанка… Я гордился Милой, ее звучной фамилией и еще тем, что у нее такие удивительные волосы, каких нет у других девчонок. Каждый день я писал Миле по стихотворению, но, вырабатывая характер, не читал и не показывал ей своих стихов. Вернее, я хотел отдать сразу всю тетрадь в день решительного объяснения. А пока я носил стихи за пазухой и делал многозначительные намеки. Я был на год моложе Милы и учился в пятом классе во вторую смену. Поэтому почти ежедневно, придя из школы, отправлялся на свидание с Милой.
Встречались мы под часами на нашем знаменитом Разгуляе и шли гулять на Яузу или в кино. В кинотеатр имени III Интернационала нас раза два не пустили, потому что после шести часов «детям до 16 лет…» — понятное дело. И тогда мы переключились на Клуб шоферов — теперь его для солидности переименовали в Дом культуры автомобилистов. Туда пускали всех, в любое время и на любой фильм.
В Клубе шоферов я увидел кинокартину, после которой все другие — вплоть до моих любимых «Детей капитана Гранта», «Пятнадцатилетнего капитана» и «Острова сокровищ» — померкли разом. Это был итальянский фильм «Нет мира под оливами» (дети до 16 лет не допускались)… Такой любви я еще никогда не видел и не представлял, — честно говоря, я вообще довольно смутно понимал все это. Правда, в нашем дворе ходила по рукам какая-то сильно потрепанная книга без обложки, и мы изредка тайком от взрослых читали ее в сарае. Там много было про любовь, но конечно же это не шло ни в какое сравнение с тем, что увидел я теперь в итальянском фильме.
Еще до окончания сеанса я решил, что обязательно должен сегодня объясниться. Я теребил за пазухой тетрадь и гордился тем, что обращаюсь к Миле в стихах еще более возвышенно, чем герой кинофильма… Но когда в зале вспыхнул свет и приспели минуты решительного объяснения, я вдруг сдрейфил и не знал, с чего начать. В кино все получалось как-то само собой, а тут и слова-то нужного не подберешь. Сердце мое кипело, и от этого в голове был полный сумбур. Молчаливым истуканом шел я рядом с Милой и, проклиная презренное малодушие и нерешительность, не мог выдавить из себя ни слова… Молчание нарушила Мила. Я обрадовался, но разговор все равно не клеился, потому что, желая перевести его в область своих возвышенных чувств, я все время сбивался на таинственную многозначительность. А Мила, догадавшись, к чему я клоню, вдруг заговорила о кино. Я возликовал: вот он, тот трамплин, с помощью которого я перескочу свою нерешительность. Но только что увиденное на экране настолько смущало душу и будоражило воображение, что еще дальше уводило от желанной цели… И еще — объясняться на ходу было неудобно и неловко. Я почему-то считал, что в эту торжественную минуту нужно непременно встать друг против друга и смотреть в глаза. Но такая диспозиция возникла только у подъезда Милиного дома.
— Мила, я должен сказать тебе очень важное, — заикаясь от робости и волнения, почти выдавил я.
Но Мила резко повернулась и как-то запальчиво оборвала:
— Сейчас поздно. Скажешь в другой раз.
Я даже не успел прийти в себя, как услышал барабанную дробь ее ботинок, застучавших по деревянной лестнице…
На следующий день с самого утра сидел я в школьном дворе, но Мила к окну не подходила. Только девчонки, переговариваясь между собой, поглядывали на меня и чему-то, как мне казалось, усмехались. Меня подмывало спросить их про Милу, но я мужественно ждал большой перемены, когда они выйдут на улицу. Однако все в этот день было настроено против меня: именно перед большой переменой во двор пришла мама и увела меня делать уроки. Для видимости я посидел над тетрадками, сказал, что все сделал, и опрометью помчался на школьный двор — как раз кончался шестой урок первой смены. И опять злое стечение обстоятельств — в Милином классе отменили физкультуру и их отпустили на час раньше.
