Применение насекомых в шпионских целях занимало много времени, но обеспечивало Шипу немыслимый уровень осведомленности. Он смог наблюдать за человеком или событием с пятнадцати-двадцати точек, устроив себе великолепный обзор. Усилий для этого понадобилось меньше, чем при работе с млекопитающими, но многочисленность живности и направлений требовала точной регулировки, которая ежедневно отнимала у него время и силы.
Однако в награду он начал видеть все, что нужно для нападения на Лиссен Карак. Величайшей помехой его новообретенным шпионским возможностям были старые чары, встроенные в дома и дворцы сильных мира сего — а порой даже в пастушьи хижины. Противодействие самому Шипу требовало серьезнейшей обороны, но для того, чтобы не подпустить к дверям его колдовских насекомых, хватало воли деревенской ведьмы, а герметическая новинка, появившаяся на рынке в Ливиаполисе, — оберег, который не пускал их в дом и продавался через университет домохозяйкам и странникам, — грозила сделать все дома в империи неприступными для его созданий.
Но именно эти мелочи украсили жизнь Шипа и путь наверх, который он избрал. Осенью он подвергся атаке, пришел в восторг и бросил все силы на подготовку ответных ударов.
Шип ждал и наблюдал.
Он старался не думать, что сам является чужим орудием.
Он смотрел, как растут и зреют яйца, освещенные изнутри диковинным черным огнем, который не подчинялся его личному чародейству.
Он видел, как по Великой реке пришла четверка кораблей; их прямые мачты и округлые корпуса смотрелись в лесном краю глубоко чужеродно. Он созерцал их с огромной высоты, кружа сначала совой, а после — вороном с шестидесятифутовым размахом крыльев. Его могущество совершило скачок вперед, и сердце билось с обновленной силой. Когда-то он был человеком и вот придал себе новый облик. Теперь он мог принимать разнообразные обличия, изменяя при этом самовосприятие.
«Бывает!» — утешал он себя.
Шип получил доступ к немыслимому скоплению чистой потенциальной силы. Он плавал в ней — купался в ней. С беспечным мотовством он колдовал над вещами большими и малыми, готовя инструменты на будущее.
В разных личинах он посещал обитателей обоих берегов Внутреннего моря и слушал. Некоторых подчинял своей воле, но теперь предпочитал нашептать пару слов — и пусть его сладостные внушения колдуют сами по себе.
Он следил за Гауз. На место каждого посланца, которого она убивала, он отряжал нового, и еще, и еще — до тех пор, пока не смог наблюдать за нею круглосуточно с разных точек. Лицезреть ее обнаженной. Одетой. Занятой в эфире или читающей книгу, спаривающейся со своим неотесанным мужем или вынашивающей месть.
Она завораживала его. Отвращала. Но она была подобна идеальному орудию, точно ему по руке. И он желал ее как женщину. С тех пор как Шип испытывал такого рода влечение, прошло много, много лет, и он упивался. Он говорил себе, что это не слабость, но сила. Смотрел, как она, обнаженная, ворожит; впитывал ее восторг, когда она собирала в эфире потенциальную силу и метала огромные энергетические сгустки; вожделел ее. Благодаря своим бледным серым мотылькам он видел ее под девятью углами, когда она вставала, как плясунья, на цыпочки и все быстрее ритмично двигала животом...
«Я возьму ее и буду ею обладать и пользоваться, а она мне послужит. И, делая так, я нанесу удар королю, изувечу Красного Рыцаря, уничтожу графа и стану еще могущественнее. А когда она мне надоест, я ее поглощу. И сделаюсь еще сильнее».
Шип пребывал в теле Знатока Языков, а потому мог улыбаться.
Он все еще посмеивался, когда его разыскали сэссагские послы.
Это были сильные мужи, все воины, и они его ненавидели. И боялись. Он чувствовал их страх и нерешительность — вообще говоря, он уловил этот страх из такой дали, что ему хватило времени соорудить им и кров, и стол, чтобы с ними сесть, и огонь в очаге, а заодно обновить нынешнее тело.
Они поочередно представились, и он восхитился их отвагой, как восхищается силой рабов человек, который их покупает.
— Где этот чародей, Шип? — спросил самый смелый. — Мы пришли повидаться с ним.
Шип поклонился, как никогда не кланялись сэссаги.
— Я он и есть, — сказал он.
— Да ты же из наших шаманов! — заявил человек с зарубками девяти убийств на правом ухе.
Но первый смельчак покачал головой и опустился на колено:
— Он — Шип. Я служил ему этой весной, у скалы.
— И мы с тобой проиграли, — улыбнулся старый шаман. — И ты забрал своих воинов и бросил меня.
— Это казалось наилучшим выходом, господин, — кивнул воин. — Ты потерпел поражение и был мне не господином, а только союзником.
— Смелые речи, — заметил Шип.
— Теперь матроны прислали меня заключить мир, — сказал смельчак.
Шип снес его защиту и выудил из мешанины мыслей имя.
— Ты Ота Кван, который занял место Тадайо в качестве верховного воина, — проговорил он, подстроив тембр голоса под собственный голос Ота Квана. — На переправе ты показал себя храбрейшим бойцом.
Другие воины посмотрели на Ота Квана с подозрением.
Он гневно зыркнул на них, и Шип извлек из его поверхностных мыслей их имена.
