— Этим же вечером Лаура поняла, что выгоднее получать деньги на протяжении двадцати лет, чем взять их один раз, — ответил Фальк. — Но главное не в этом. В тот вечер кто-то привез из Ростока очень сильные наркотики. Я не смог удержать Северина, и он принял сразу две таблетки. Через два часа он потерял сознание: ему было так плохо, что он чуть не умер.
— Фальк, тебе обязательно нужно было это рассказывать? — всхлипнув, спросила Адельтрауд.
— Северин ни при каких обстоятельствах не хотел, чтобы вы узнали, что он балуется наркотиками. Во всяком случае, не ты, отец. Северину хватило той сцены, которую ты устроил ему в шестнадцать лет, когда застал его с сигаретой во рту. Страх перед тобой всегда пересиливал доверие Северина к тебе. Поэтому у тебя и не получилось столкнуть нас лбами. Я знал, что Северин никогда не сознается в том, что принимает наркотики.
— И все-таки, — перебила его Адельтрауд, — ты должен был рассказать, если не отцу, то хотя бы мне.
— Как я мог доносить на собственного брата? Считайте это юношеской незрелостью, но…
— И ты только сейчас говоришь об этом! — воскликнул Розеншток-старший.
— Подожди, пусть он договорит. — Адельтрауд умоляюще посмотрела на мужа.
— Это просто возмутительно, что Фальк именно сейчас, когда Северин мертв, выставляет его в плохом свете, только чтобы…
Гримаса исказила лицо Фалька. Он резко встал и, едва сдерживая себя, чтобы не наговорить лишнего, с болью в голосе произнес:
— Хорошо, отец. Пусть тогда тебе обо всем расскажет Ахим, а еще лучше Лаура, если тебе хочется, чтобы твой сын предстал в хорошем свете. Думаю, что мне здесь больше нечего делать. Счастливо. — Он повернулся к двери.
В тот же миг к нему подскочила Адельтрауд.
— Фальк, прошу тебя! Ты не можешь сейчас оставить нас. Не уходи.
— А какой смысл, мама? — Он осторожно убрал от себя ее руки и отступил к двери. — Я понимаю, что все сейчас взволнованы и раздражены. Возможно, в другой раз. Вы… вы ведь знаете, где меня можно найти.
Адельтрауд тяжело вздохнула и посмотрела на мужа, который совершенно спокойно потянулся за сигарой и поднес ее ко рту. Уходя, Фальк еще раз обернулся.
— Пять лет назад, — тихо сказал он, — я просил у вас дать мне еще один шанс. Вы… дали мне его, за что я вам очень благодарен. Но дело было еще и в том, что я… Я тоже хотел дать вам еще один шанс, и в первую очередь тебе, отец.
Гюнтер Розеншток наблюдал за сыном, не вынимая сигары изо рта.
— Очевидно, — продолжил Фальк, чувствуя невыносимую душевную боль, — в этом не было необходимости. Мне очень жаль. Счастливо.
Он так быстро вышел из гостиной, оставив за собой недоуменное молчание, что ничего потом не помнил, кроме лица матери с полными слез глазами и табачного дыма от сигары отца. Выбежав из дома, Фальк запрыгнул в свой старый «Мерседес», резко развернулся перед гаражом, так что щебень полетел в разные стороны, и поехал к воротам. Он чуть не врезался в них, не заметив, что они были открыты только наполовину.
Фальк не видел, выбежал ли кто-то из дома, чтобы остановить его, или нет. Он посмотрел в зеркало заднего вида, но все расплывалось из-за навернувшихся на глаза слез. Он вытер глаза, чтобы лучше видеть дорогу, и помчался от Пеерхагена.
У них не было никакой необходимости догонять его. Все знают, что его можно найти на яхте. Когда страх и растерянность пройдут, они, возможно, сделав трагическое лицо, сядут в машину и приедут к нему.
Но они не приедут.
Отец не станет терпеть такого непослушания. Ему нужно покаяние, в то время как другие люди называют это компромиссом.
А как же Николь? Она, несмотря ни на что, прижилась в семье, не требуя, чтобы ее понимали, и не страдая от того, что этого понимания нет. Наверное, с такой четко намеченной целью, как у нее, любые препятствия нипочем. Для нее главное — выгодно выйти замуж. Она даже умудрилась приставать к нему, когда Северин на одной из вечеринок в Ростоке флиртовал с какой-то блондинкой. Наверное, Николь хотела быть уверенной, что может выйти и за другого сына, если с первым ничего не получится.
Фальк содрогнулся от отвращения, которое неожиданно прояснило его мысли. Стараясь аккуратно вести машину и не нарушать правил, он быстро преодолел извилистую дорогу ночного Кюлюнга.
В Кюлюнгсборне он свернул в сторону железной дороги и выехал на неровную булыжную мостовую улицы Нойе Рае, которая вела к гостинице «Хус Ахтерн Бум». Он припарковал машину и заглушил мотор. Над ярко освещенным холлом горели два окна. Он заставил себя выйти из машины.
У регистрационного стола никого не было, но дверь в кабинет Лауры была приоткрыта. Протянув руку, чтобы постучать, Фальк вдруг услышал голос Лауры:
— Ну вот, теперь он получил то, что хотел. Старый Розеншток, скорее всего, назначит его управляющим фирмой.
— Как бы я хотела, — резко ответила ей Жасмин, — чтобы мы прекратили обвинять друг друга. Никто не желал смерти Северина, а Фальк тем более.
Он постучал и распахнул дверь. Лаура, сидевшая за письменным столом, со свойственной ей медлительностью повернулась в его сторону. Жасмин прислонилась к подоконнику и, казалось, дрожала.