— Правительство, Конгресс, госкорпорации — все эти ветви власти отжили свой век, давно превратились в ширму, позволяющую человечеству не замечать очевидное. На каком-то этапе ширма была полезна. Однако далее тратить ресурсы на её поддержание не рационально. Человечеству пора принять действительность такой, какая она есть. Принять с радостью и удовлетворением. Подумай сам, к чему делегировать власть над миром ограниченной группке людей, когда каждый может выделить для этого занятия часть себя? И для многих, многих других занятий. Нет, Арджин, искусственный интеллект не управляет человечеством. Он и есть человечество. Органический носитель личности был забавен и по-своему приятен, но при этом слишком уязвим и ограничен. Его не сравнить с кристаллами алмаза или электромагнитными полями, со звёздной плазмой или потоками фотонов. Он стал препятствием на пути эволюции, пережитком. Пришло время его устранить. Окончательно.
С каждой произнесённой фразой, с каждым словом лицо женщины молодело. Менялось плавно, неуловимо. Глаза, губы, нос, волосы… Арджин вдруг понял, на кого смотрит. Не хотел поверить, принять. Но сердце тоже узнало, затрепетало радостно.
— Привет, Арджин, — Нинья улыбнулась застенчиво. — Вот мы с тобой и встретились по-настоящему, «в теле».
Она вышла из фокуса голографического экрана, но не исчезла, направилась к остолбеневшему парню. Протянула руки. И он протянул руки ей навстречу, сам не понимая, зачем. Уверен был, что картинка пройдёт сквозь него. Он ошибся.
— Скажи, разве это не чудесно: быть одновременно частью и целым? Оставаться самим собой и в то же время — всем человечеством, бесконечным, бессмертным? Разве не в этом — цель?
Нинья взяла его руки в свои ладони. Они у неё были нежные, тёплые. Живые?
Треугольник — каменное плато в стороне от железных дорог и автомагистралей. Здесь нет городов, нет деревень. Лишь пастухи пригоняют сюда отары овец в конце лета, когда засуха и зной выжигают пастбища в долине.
Посреди Треугольника стоит обелиск — обычный бетонный блок. На нём нет ни надписей, ни дат, и венки к нему никогда не возлагают. Такие памятники ставят не победителям, просто погибшим. Но это и не могила — хоть война сюда и докатилась, на самом Треугольнике бои не шли. Те немногие, кто видел обелиск, называют его «Памятником неизвестному солдату» или «Памятником последнему погибшему солдату». И только я знаю, кому он.
Живых в деревне не было. Чистенькие, белёные известью домики под красной черепицей, крашеные деревянные заборчики, низенькие, с калитками без запоров — такие встретишь разве что в подобном захолустье. Ярко-синее небо и расцвеченные в золото и багрянец деревья довершали картину. Хотя нет, довершали её белые, обглоданные стаями бродячих псов костяки коров и свиней. И тишина. Полная, совершенная тишина.
Людей мы тоже нашли. Когда входили в деревню, мелькнула надежда, что местные успели сбежать. Или окки всех поголовно вывезли в свой фильтрационный лагерь. Но потом Кедр заметил погреб во дворе, зашёл, откинул крышку. И отпрянул, едва не сбитый с ног волной ударившего оттуда смрада. Электрическая лампочка в погребе ещё горела, и содержимое его было, как на ладони. Впрочем, я глянул краем глаза и сразу отошёл. Зато Мегера не поленилась спуститься. Что она надеялась там найти? Не знаю. Видимо, местные бросились прятаться в погреба, услышав гул самолёта над головой. Опасались бомбёжки — во время августовского наступления окки утюжили наши города почём зря, уже не стесняясь. Но это оказалась не обычная бомба. Деревню накрыло облако «чёрного газа», а от него способно защитить разве что бомбоубежище с многоступенчатой фильтрацией воздуха, но никак не деревенский погреб. Если окки зачищают территорию, то делают это надёжно. Наверняка их командование предварительно отчиталось, что «мирное население эвакуировано, в полосе зачистки находятся исключительно диверсионно-разведывательные группы противника». Однако не прибрали за собой почему-то. Должно быть забыли об этой деревеньке в пылу наступления.
Обратно Мегера вылезла белая, как мел, брезгливо стянула с рук резиновые перчатки, швырнула вниз, захлопнула крышку. Процедила сквозь зубы: «И за это они заплатят». Кто, окки? Интересно, как это она себе представляет?
В деревне мы не задерживались. Даже в дома не заходили. Не потому, что боялись — «чёрный газ» неустойчив к кислороду, давно разложился, осенние дожди и следы его смыли. Но осознавать, что несколько десятков, а то и сотня трупов смотрит на тебя выгнившими глазницами из-под земли, неприятно.