Псы ждали нас в заросшей молодым ольховником балке, что начиналась за околицей деревни. Тощие, голодные, злые. Хитрые. Одичавшие собаки опаснее волков, потому что хитрее. Они напали на нас с двух сторон, в самом удобном для засады месте. Если бы им попались гражданские, растерзали, те и глазом моргнуть не успели бы. Но мы — не гражданские. Я не хуже псов понимал, что это место удобно для засады. И что она там будет. Человеческая или звериная — не суть важно. Автоматные очереди разнесли самых проворных в клочья. Остальные, мигом сообразив, что просчитались с выбором жертвы, повернули назад под защиту леса. Кедр и Малой бросились следом, добивая, ощутили азарт охоты. Пришлось одёрнуть. Не на охоту мы пришли сюда. Наша задача — самим не стать дичью.
Ближе к вечеру мы вышли к третьему федеральному шоссе. За него бои шли дважды. Первый раз — весной, когда бронетанковый клин окков вонзился глубоко в нашу оборону, и пришлось подтягивать резервы для его ликвидации, объявлять полную мобилизацию, бросать в мясорубку студентов и шестидесятилетних дедов. Второй — два месяца назад, после международной резолюции, объявившей нас «вне закона», когда бывшие союзники ударили в спину, Южный фронт посыпался, и стало ясно, что столицу не удержать.
Год назад, ещё до войны, мы всей семьёй ехали по этому шоссе к морю. Стоял июль, солнце светило из бездонного неба над головой, а миллионы земных «солнышек» грузно покачивались на зелёных стеблях по обе стороны дороги, от обочин и до самого горизонта, лишь кое-где разбавленные зелёными островками рощ. Семечки не дозрели, едва налились молочной спелостью, но всё равно были вкусные. Особенно когда выщелушчиваешь их прямо из «солнышка». Мы трижды останавливались скрутить самую большую, самую тугую корзинку. Воровать нехорошо, но как удержаться, когда такая красота вокруг? Да и кто заметит крохотную недостачу!
В этом году подсолнечник не убирали. Поля вдоль шоссе выгорели начисто, превратились в слой чёрной золы. Поверженными колоссами лежали башни-опоры магистральных линий электропередач. Другие согнуло пополам, искорёжило жаром, пылавшим здесь. Уцелевшие уронили на землю порванные провода, и те дохлыми сталеалюминевыми змеями растянулись у нас под ногами.
Разбитую бронетехнику окки уволокли, трупы собрали, лишь на обочине шоссе лежал съехавший в кювет, перевернувшийся и сгоревший автобус. Гражданский — в трёх метрах от него валялся незамеченный мусорщиками обгоревший детский кроссовок. С косточками ступни внутри.
Заночевали мы в разбитом, изрешечённом осколками элеваторе. От дождя защита никудышняя — крыша провалилась полностью. Но дождь не предполагался — бабье лето как-никак, — зато высокие стены прятали наш костерок от любопытных глаз. Малой даже похлёбку сварганил, и это было кстати. Горячего мы не ели три дня.
Когда ложки заскребли по дну котелков, Мегера вдруг подвинулась ко мне, посмотрела нечеловечески-синими глазами:
— Почему тебя называют Оцеола? Ты что, индеец?
Малой ответил за меня раньше, чем я нашёлся, что ей сказать:
— Не, это он книжек в детстве начитался. Ну этих: Майн Рид, Фелемор Купер, знаешь?
— Фенимор, — поправил я. Отвёл взгляд. Нельзя смотреть Мегере в глаза. Особенно вблизи. Утонешь.
— Ты смотри, вы ещё и книги читаете, — хихикнул со своего места Док. — Не знал. Думал, это привилегия нас, интеллигентов.
— Это только Оцеола такой, — словно оправдываясь, уточнил Малой. — Читать — морока. Я лучше в игрушку поиграю.
— А ещё полезнее — спорт, — буркнул Кедр.
— Вон оно что, — Мегера будто не слышала наших спутников, продолжала разглядывать, как я выскребаю остатки из котелка, облизываю ложку. — А я думала, ты индеец. Молчаливый. За три дня всего раз заговорить со мной соизволил.
— Два, — поправил я. — Теперь два раза.
Познакомились мы в самом деле три дня назад, когда нас неожиданно сунули в «вертушку» и глухой ночью высадили где-то к югу от столицы, теперь — в глубоком тылу противника. Двух штатских и сопровождающую их диверсионно-разведывательную группу.
Впрочем, «диверсионно-разведывательной» группу можно было назвать с большой натяжкой. Профессиональных диверсантов в ней оказалось двое — Командир и я, все, кто уцелел. Прочих собирали с бору по сосенке, лишь бы обученные были, кадровые, а не мобилизованные шпаки из последней волны.