— Разрешите вам доложить, товарищ генерал-полковник, — сказал Григорьев, — пока наша пехота там не будет и не доложит мне, что она там, я не могу вам докладывать, что этот пункт занят.
В комнату вошел Бондарев. Вид у него был усталый. Как выяснилось, он ходил в две свои дивизии, туда и обратно пешком.
Бондарев был почти такой же, каким я его видел на Курской дуге в сорок третьем году, с печальными глазами и устало сбитой на затылок тогда — фуражкой, а сейчас — папахой. Только еще немножко похудел и постарел с того времени.
Разговор сразу же зашел о докладе танкистов. Бондарев махнул рукой и сказал:
— Пока хоть одна мина будет лежать, никуда они не пройдут. А если болванка над головой свистнет, так такой крик на весь свет поднимут! Сколько я ни воюю, не помню никогда случая, чтобы танки в бой впереди меня шли. Всегда моя пехота впереди танков идет. Уж как хотите, а так! Точно так.
Помолчав, добавил:
— Не понимаю, что же это такое? Танки торчат на дорогах, где-то впереди столпились, стреляют по немцам из колонны, по своему маршруту идут не в срок и не точно, а командир корпуса и начальник штаба сидят здесь, в хате, вместо того, чтобы протолкнуть свои танки своим авторитетом и приказом. Может, не мое это дело, но не понимаю я этого, вы меня уж извините.
— Тогда, может быть, мы вызовем командира корпуса сюда, — сказал Мехлис. И приказал позвать Д.
Пока его ждали, Бондарев, продолжая говорить о танкистах, вспомнил о двух своих разговорах с Петровым.
— Вчера, уже к вечеру, командующий фронтом сказал мне: если к ночи возьмете такие-то и такие-то деревни, то, очевидно, будем вводить мехкорпус на вашем направлении. Мы все эти деревни к ночи взяли, а под утро он мне позвонил: «Скажи мне, Бондарев, откровенно твое мнение. Пришло ли время сейчас вводить у тебя танки?» Конечно, мне было бы легче воевать, если бы в этот момент у меня были танки. Но я ему по совести ответйл, что нет, по-моему, танки вводить у меня на участке еще не время. Они потом, конечно, будут помогать, — продолжал Бондарев, — но, пока они стоят на твоих коммуникациях, сколько же они крови перепортят! Иногда кажется, хоть бы их и вовсе не было! До тех пор, пока они тут с нами, до тех пор, как они своими танками в прорыв не пройдут, пока стоят на всех дорогах, артиллерия продвинуться не может, обозы застряли, пушки не протолкнешь, машины не протолкнешь — чистое бедствие.
Вскоре появился Д. и вместе с ним полковник из АБТ фронта.
Мехлис в довольно мягкой форме сказал им, что они должны сами проследить за тем, как двигаются и как вступают в бой их танки.
Полковник из АБТ фронта до этого, когда я его увидел у Д., показался мне по первому впечатлению человеком симпатичным и интеллигентным, с одной только возбуждавшей сомнение черточкой. Он по разным поводам как-то очень уж быстро вспоминал разные свои прежние храбрые поступки. А это, как я успел за войну заметить, довольно редко сочетается с прирожденной или твердо выработанной в себе храбростью.
По моим наблюдениям, люди, которые слишком часто вспоминают о своих, даже действительно храбрых поступках, делают это тогда, когда сами очень высоко их ценят и тщательно помнят. Но истинно храбрые люди обычно не склонны не только переоценивать, но даже не склонны и особенно замечать собственные храбрые поступки, а уж тем более говорить о них по всякому поводу. Впрочем, конечно, всякое бывает!
Так вот, когда Мехлис сделал замечание насчет танков, полковник неожиданно преобразился и каким-то не своим, рыкающим голосом сказал, вернее, прокричал:
— Все будет сделано! Я лично проверю! Все будет в порядке! Я сейчас же пойду!
— Возьмите с собой начальника политотдела, — сказал Мехлис. — Он здесь?
— Здесь.
— Возьмите его с собой.
— Есть! Все будет сделано! Все будет в порядке! Протолкнем! — продолжал рыкать полковник.
И я подумал о нем, что, наверное, это один из тех людей, чей секрет успехов перед лицом начальства заключается в умении без паузы, сразу же. громким, уверенным голосом выразить готовность сделать все, что угодно, даже и не делая этого впоследствии.
— Я вам советую просто по-товарищески, — неожиданно тихо после этого рыка сказал Бондарев, обращаясь к Д., — поехать самому. Увидят своего генерала и пойдут вперед! Поезжайте, и все. Пропихните их, попросту говоря.
— Мы с вами об этом потом поговорим, — с нотой обиды сказал Д.
Но мне показалось, что он не поедет.
— А вы тоже поедете? — должно быть, подумав о том же, о чем и я, спросил Мехлис.
— Я тоже сейчас поеду проверить, — сказал Д. — Разрешите идти?
— Идите.
Он и полковник ушли, а Мехлис остался.
— Прямо Волховский фронт, — сказал Григорьев, показывая на карте синие пятна озер и синие штрихи болот.
— Да, болот здесь много, — сказал Мехлис. — Но только там, на Волховском, было тяжелее. Приходилось орудия ставить на деревянные платформы, чтобы не тонули.
— А я, когда вы были там членом Военного совета, много донесений вам посылал, — сказал Григорьев. — Хотел сам туда попасть, но не пустили.
— А вы кем тогда были? — спросил Мехлис.
— Начальником штаба Архангельского военного округа.
