— Ты, значит, полагаешь, что ни судить, ни тем более, наказывать Николаева в административном порядке вообще не могут? — спросил Громобоев, выжидательно поглядывая на Канаеву.
Та демонстративно отвернулась.
— Ясное дело, — ответил Горошкин.
— В таком случае какие же у нас с вами юридические и моральные основания наказывать Николаева за эти действия?
— Кто тут предлагал его наказывать? — в свою очередь спросила Канаева. — Я, что ли?
— Не ты ли меня только что агитировала, чтобы я в резкой форме предложил Николаеву подать заявление по собственному желанию?
— Ну и народ! — Канаева возвела глаза к потолку. — С Ворониным и Шерстюком в тысячу раз легче разговаривать, чем с вами обоими. Один только пожимает плечами и соглашается со всем, что ни скажут, а другого сомнения разбирают. Не знаю, чему и как вас учили, а по мне, раньше пожар гасится, а уж потом виновника разыскивают. Не поняли?
— Давайте на сегодня закончим, — сухо предложил Громобоев, поглядывая на часы. — Уже без четверти шесть. Достаточно попусту воздух сотрясали. Я разберу почту, а затем в спокойной обстановке обдумаю и завтра скажу вам свое мнение. Ясно? Тогда по местам.
Выпроводив Канаеву и Горошкина, Громобоев нажал на кнопку звонка и вызвал секретаршу.
— Что вы хотели, Ярополк Семенович? — предупредительно спросила миловидная блондинка в белой блузке и черной юбке.
— Накурили мы здесь до одури, Люсенька, — пожаловался Громобоев. — Ты вот что… Будь добра, открой мне кабинет Дмитрия Константиновича и, это самое, организуй там чайку с сухариками. Сделаешь?
— А как же!
Он проводил взглядом секретаршу и, поколебавшись, убрал бумаги в стол. Ни о какой почте сегодня не может быть и речи: голова совсем другим занята. Да и ничего срочного там нет. Он перед обедом бегло полистал папку, но не стал расписывать документы. Успеется.
«До чего же погано устроена моя жизнь! — подумал Громобоев, проходя через приемную в просторный кабинет управляющего трестом. — Почему не бывает так, чтобы все шло хорошо? Сегодня ты уверен в том, что все дела в полном порядке, а завтра непременно вылезает какая-то напасть. И не просто вылезает, но и говорит тебе человеческим голосом: «Ну как, соскучился без меня?» И так от младых ногтей до смертного часа. Разнообразие только в пропорции напасти ко всему остальному…»
