Позднее, покачиваясь в такт толчкам трамвайного вагона, мчавшегося к Преображенской площади, Таня снова невольно позавидовала бывшей соученице. У Леночки Гречишниковой, превратившейся теперь в Елену Васильевну Замараеву, имелось многое — любящий муж, которым она откровенно гордилась, серьезная работа, где неподдельная увлеченность по достоинству вознаграждалась уважительным отношением и соответствующим заработком, и даже до самоотверженности заботливая свекровь, тогда как у самой Тани… Кто знает, почему одним достается все, что необходимо женщине для настоящего, невыдуманного счастья, а другим — лишь жалкие крохи? Неужели все сколько-нибудь важное и значимое в нашей жизни происходит по изначальному предопределению судьбы? Или же мы, люди, сами повинны в том, что не обретаем счастья? А может быть, здесь незримо переплетено и то, и это? Если да, то в чем, собственно, заключается ее конкретная вина? В распаде семьи? Нет, нет и еще раз нет! Она мучительно долго и отчаянно боролась за Женьку, пытаясь сперва по-доброму, а потом и с помощью наркологов отвратить его от пагубного пристрастия к спиртному, но разве на ее совести то, что все усилия оказались тщетными? В неудачном выборе профессии? Трудно сказать. Да, она полностью и окончательно охладела к тому, чем вынужденно занимается на работе, хотя училась в институте охотно, даже с жадностью, и, уж во всяком случае, намного успешнее той же Леночки. Что скрывать, в студенческие годы ей казалось, что будущая работа в большей или меньшей степени явится творчеством, однако действительность опровергла ее чаяния. Сначала был Стройбанк, куда ее направили по распределению и где от нее требовалась скрупулезная исполнительность при полном отсутствии инициативы, а пять лет спустя она прельстилась лишней тридцаткой, перешла в лабораторию к Шкапину и столкнулась там с тягомотиной, доступной каждому, кто сносно владеет четырьмя действиями арифметики. Она без колебаний отказалась от предложения Леночки вовсе не из-за командировок, а прежде всего потому, что уже разуверилась в себе. Другими словами, ее смутили не объем и сложность работы, а постыдное положение довеска, в котором неизбежно оказывается равнодушный человек, могущий противопоставить энтузиазму окружающих одну лишь элементарную добросовестность. Работать без интереса, без желания, только по необходимости — это беда, но Таня давно поняла, что в этой беде она отнюдь не одинока. Мало ли вокруг таких же бедолаг?
В институтской проходной дежурил член производственной комиссии месткома, который направил Таню на инструктаж по составлению документации для подтверждения звания «коллектив высокой культуры». Председатель месткома раздал профоргам лабораторий новые формы отчетности, пояснил порядок их заполнения и ответил на немногочисленные вопросы, после чего Таня с получасовым опозданием пришла на свое рабочее место.
В комнате царили тишина и спокойствие: Юшин с отверткой в руке возился с вентилятором, а Добкин прилежно изучал газету «Советский спорт».
— Еще в министерстве я краем уха слыхал эту фамилию, но убей меня — не знаю, кто он был такой? — ни к кому не обращаясь, проговорил Юшин, когда Таня снимала плащ. — Должно быть, философ? А может, кто другой.
Добкин поднял голову и странно усмехнулся.
— Но все одно — башковитый мужик, смекалистый. Вот так! — Юшин закончил собирать отремонтированный аппарат и любовался делом своих рук. — На носу выходные, самое времечко сдать работу заказчику. Авось подкинут чего-нибудь, кроме «спасибо». Ты как мыслишь, Добкин?
Таня знала, что Юшин принципиально не брал деньги за труд, поскольку тот был уже оплачен государством.
— Затг’удняюсь сказать, — отозвался Добкин, не отрываясь от «Советского спорта».
— Сразу видать, что ты не Копенгаген, — презрительно заметил Юшин и для ясности покрутил указательным пальцем возле правого виска. — Старей меня годами, а чистое дитя, в простом деле ни шиша не тумкаешь. Куда тебе до того, до башковитого. Ну, братцы, в добрый час!
С этими словами он завернул вентилятор в газету и вышел из комнаты.
— О ком это он? — спросила Таня.
— О Бег’наг’де Шоу! — Добкин застенчиво улыбнулся. — Наш Федог Юг’ьевич вычитал в «Неделе» какой-то афог’изм Шоу и все утг’о безудег’жно востог’гается им.
— Ничего себе. Гриша, меня никто не спрашивал?
— Вам звонил мужчина. — Улыбка тотчас сползла с лица Добкина, сменившись выражением застарелой скорби. — Судя по голосу — гг’узин или аг’мянин. Он обещал позвонить позднее. И еще — на десять назначено заседание секции НТС.
— Это… была междугородняя? — сбивчиво спросила Таня.
— Не похоже.
