Таня ожидала, что Лева, как это часто бывало, выговорится и затихнет, но, вопреки ее предположениям, он закусил удила, гневно ощерился и перешел на визг. Хватит, все ему давным-давно стало поперек горла! — выкрикивал Тананаев, вперив поистине испепеляющий взгляд в испуганно съежившегося Добкина. Мало того, что он работает один за всех, так над ним еще издеваться вздумали? Этот номер не пройдет, он этого так не оставит! Расплодили бездельников, коим несть числа, во всем им потакают, а его, трудящегося человека, зажимают и держат в черном теле! И все это — следствие гнусных проделок Шкапина!
— Лева, сейчас же прекрати! — потребовала Таня.
— Ну, погоди! Он у меня дождется! Он у меня допросится! — разъяренный Тананаев вскочил на ноги и пулей умчался на первый этаж.
Хотя Таня воспринимала выходки Тананаева с омерзением, она не могла не признать, что в чем-то он отчасти, с некоторой натяжкой, но все-таки прав. Непомерная расхлябанность Добкина чуть ли не вошла в поговорку, и, как бы крепко ему за нее ни доставалось, он не менялся ни на йоту. Однако, восхваляя себя как труженика, Лева изрядно перебарщивал: он действительно выполнял столько же работы, сколько Таня и Добкин, вместе взятые, но объяснялось это не тем, что он трудился с энтузиазмом, а лишь его неуемной жаждой всеми правдами и неправдами показать, что именно он, Тананаев, — самый знающий, усердный и незаменимый. К Таниному удивлению, в министерстве находились-таки наивные чудаки, которые верили в это.
Несколько минут укрывшийся за газетой Добкин приходил в себя, а затем, гордо выпрямив спину, спросил у Тани:
— Как вам нг’авится этот подзабог’ный хам?
— Гриша, почему вы молчаливо терпите издевательства Левки?
— Тег’плю? — с усмешкой переспросил Добкин. — Я его в упог не вижу! Он не человек, а жалкая маг’ионетка, котог’ую дег’гают за ниточки безкультуг’ие и пг’едг’ассудки сг’еды мещан. Повег’ьте, Таня, я выше его.
Таня внимательно посмотрела на Добкина.
— Ненамного, но все-таки выше. — Добкин смутился и отвел глаза. — Между пг’очим, это помогает мне сдег’живаться, а остальное я г’ешаю с помощью вообг’ажения.
— Каким образом? — уточнила Таня.
— Пг’ивяжется ко мне Тананаев, а я тотчас пг’едставляю себе, как он лежит в мог’ге — голый, на дег’евянном столе, покг’ытом оцинкованным железом.
— Гриша, сейчас же прекратите пугать меня! — оборвала его Таня и после короткой паузы добавила: — Нечто подобное я, кажется, где-то читала.
— Вы же сами пг’осили, чтобы я откг’ыл секг’ет моего хладнокровия. Г’екомендую взять на воог’ужение.
— Спасибо, как-нибудь обойдусь! — Таня досадливо поморщилась.
— Вы обиделись на меня? — с тревогой спросил Добкин.
— Нет. Гриша, меня никто не спрашивал?
— Виноват, память у меня стала дыг’явая, — начал оправдываться Добкин. — Вам дважды звонила Г’ая Удаг’ова.
Рая Ударова? Что ей понадобилось? — Таня машинально пожала плечами и нехотя набрала номер ее телефона. Неужели опять какая-то вечеринка? Нет уж, хватит.
— Татуленька, приве-ет! — услышала она радостный голосок Раи. — Ты мне нужна! Сро-о-чно!
— Что случилось?
— Это не телефонный разговор. Встретимся у «бочки» минут через десять. Идет? Ну, что молчишь?
— Ты можешь объяснить, в чем дело? — холодно уточнила Таня.
— Не могу! Ну, до скорого!
Когда Таня подошла к «бочке», Рая уже ждала ее.
— Татуленька, удача! — весело защебетала Рая, взяв Таню под руку. — Алеша Кузнецов — не сойти мне с этого места! — прямо-таки изнемогает от желания увидеться с тобой. Я решила малость набить цену и сказала, что ты в тот раз на него обиделась. Он умолял дать ему твой телефон, но я сказала, что без Таниного согласия об этом не может быть и речи. Ты рада?
— Знаешь, он показался мне примитивным.
— Брось валять ваньку! Советую не упускать великолепный шанс!
— Мне претят самодовольные люди, Раечка, — грустно сказала Таня. — К тому же настроение у меня — хуже некуда.
— Смотри, дело твое, — с явным неодобрением заметила Рая. — Только я бы на твоем месте не бросалась бы престижными кадрами. Возраст у тебя не тот, чтобы носом крутить, и, между прочим, готовый ребенок на руках. Учти, Корсакова, это не так уж здорово, как тебе кажется. Усекла?
— Что же, раз мне за тридцать и у меня есть Иринка, то я, по-твоему, должна цепляться за первого встречного?
— Кузнецов — не первый встречный, а человек с положением, — веско возразила Рая. — И симпатичный, женщины к нему так и липнут, уж это точно.
— Ну и пусть липнут, а мне…
— Татуленька, не упрямься! — затараторила Рая. — У Кузнецова самые серьезные намерения, не сойти мне с этого места! Уж я-то знаю! Присмотрись к нему, от этого у тебя не убудет. Так я дам ему твой телефон? Идет?
— Даже не знаю, что сказать.
— Слушайся меня, Корсакова, и ты будешь в полном порядке, — заверила Рая и цокнула языком, что служило признаком удовлетворения. — Ну, я пошла.
Алексей Кузнецов позвонил Тане через четверть часа.
