— Наведайтесь к нам через недельку, — продолжала Таня, в отместку Шурыгину подражая знакомой приемщице из «Металлоремонта». — С базы завезут нагреватели, и мастер, даст бог, пойдет на поправку. А за чайник не бойтесь, он не пропадет.
Не успела фифочка закрыть за собой дверь, как насупившаяся Красношеева произнесла каркающим голосом:
— Что с Федором Юрьевичем?
— Г’адикулит, — нехотя ответил Добкин.
— Как самочувствие Федора Юрьевича? — осведомилась Красношеева. — Кто его навещал?
Все молчали и старательно делали вид, что это их не касается.
— Да, сразу видно, что здоровье товарища по службе здесь ни в грош не ставят. Человек страдает, а им хоть бы что! — после минутной паузы выпалила Красношеева. — Работаешь как вол, а свалишься с ног, так никому до тебя нет дела!
Докукина переглянулась с Тананаевым и, не переставая вязать, вполголоса пропела:
— «Отряд не заметил потери бойца и «Яблочко» песню допел до конца…»
— Безобразие! Куда смотрит общественность? — сверля Таню глазами, заорала Красношеева и, не дождавшись ответа, гордо ушла.
— Здорово ее разобрало! — торжествующе заметил Тананаев.
— Одно слово — грымза, — поддержала его Докукина.
Для Тани подобные сцены были не в новинку; с теми или иными вариациями они повторялись дважды в месяц, и, вероятно, происходили бы куда чаще, если бы пятидесятилетняя Лилия Витальевна появлялась здесь в обычные дни. Но она не появлялась, целиком и полностью отдавая себя министерству, где, по ее же выражению, «числилась сверх штата». Очевидная скудость ума позволяла Красношеевой гордиться тем особым, приближенным к «верхам», а в действительности — холуйски-побегушечным положением, в каковом она пребывала вот уже шестой год подряд, и свысока смотреть на институтскую мелюзгу, представлявшуюся ей жалким сбродом, шушерой отраслевой экономики. Исключение составляли только двое — Шкапин и Юшин; первого она почитала как видного ученого, а второго помнила в ореоле столоначальнического величия и относила к безвинно пострадавшим. Как известно, высокомерие неизменно порождает ответную неприязнь, а что касается внешних проявлений, то они прежде всего зависят от человеческой культуры и воспитания, вследствие чего Таня и Добкин попросту игнорировали Красношееву, а Докукина и в особенности Тананаев пользовались малейшей возможностью, чтобы уязвить ее как можно чувствительнее.
Тем временем Шурыгин окончательно оправился от конфуза, в который, как ему казалось, был ввергнут не столько из-за собственной оплошности, сколько в результате выходки старшего инженера Корсаковой, и требовательным тоном заявил:
— Займемся-ка лучше делом. Татьяна Владимировна, вы познакомились со служебной запиской?
— С какой еще запиской?
— С моей, — сухо пояснил Шурыгин. — Она у вас в столе.
Таня выдвинула средний ящик стола и обнаружила там пространное послание, в котором ей поручалось до конца квартала создать картотеку расхода тканей на производственные нужды, для чего надлежало затребовать в отделе снабжения карточки из плотной бумаги размером 11,5 на 15 сантиметров, разлиновать их согласно прилагаемому образцу и перенести туда данные за три года текущей пятилетки.
— Для чего все это? — изумленно воскликнула Таня.
— Мы с Константином Константиновичем обменялись мнениями и пришли к выводу о необходимости создания справочно-информационного фонда, — внушительно произнес Шурыгин.
— Ради чего? — Таня обвела глазами каждого из присутствовавших, ища у них поддержки. — Эти данные есть в сводных таблицах. Даже профан без труда сможет найти там все, что ему…
— Картотека удобнее для пользования, — перебил ее Шурыгин. — Это первое. А второе — откуда у вас эта манера вступать в спор по любому поводу?
— Я привыкла к тому, что в работе должна быть хотя бы крупица здравого смысла, — отпарировала Таня. — Скажите, к чему нам служебные записки? Мы же сидим на расстоянии полутора метров. Раньше у нас не было ничего похожего. Правда, Лева?
Тананаев предпочел не отвечать и отвернулся от Тани.
— А теперь будет по-новому! — властно сказал Шурыгин.
С его же слов Таня знала, что прежде Шурыгину не доводилось командовать людьми, но ей, разумеется, не могло прийти в голову, что все его более чем скромные познания о труде руководителя были в спешном порядке позаимствованы из учебного пособия «Основы экономики и управления производством». А там, в частности, было написано черным по белому, что управление — это творческий процесс, своего рода искусство, где письменное указание — наилучший способ передачи информации сверху вниз, ибо, с одной стороны, в науке управления действует правило: «Все, что можно записать, — надо записать», а с другой — подчиненному легче следовать предписанному, нежели услышанному, в то время как начальнику проще контролировать исполнение.
Заметив, что Корсакова прикусила губу и как будто приуныла, Шурыгин решил несколько видоизменить тактику воздействия и миролюбиво предложил:
— Курнем?
