— Недавно я перечитывала Андрея Платонова, — задумчиво сказала Таня, заметив, что Тине трудно говорить. — В одном из его рассказов — точно не помню, в каком именно, — описан мальчуган, который ловил воробьев и сажал их в клетку. А воробьи ложились навзничь и умирали. В конце концов мальчик догадался, что они не как люди — не хотят мучиться. В самом деле, откуда в нас так развито терпение?
— Мы наделены способностью любить и ненавидеть. — Тина залпом допила шампанское. — Я безумно люблю Тенгиза. Когда в начале нашего знакомства он брал меня за руку, я теряла сознание от счастья. С тех пор прошло восемнадцать лет, но я по-прежнему… Знала бы ты, какой он! У нас творится что-то невообразимое, когда Тенгиз выступает с публичными лекциями по истории грузинского театра! В него влюбляются все девчонки. Танюша, у тебя найдется кофе?
— Сварить?
— Только покрепче.
За кофе они было заговорили о детях, но разговор пошел вяло, с натугой, и Таня, чувствуя, что многое осталось недосказанным, без всякой связи с предшествовавшей репликой Тины спросила:
— Значит, несмотря ни на что, ты все-таки счастлива?
— Счастлива? Не знаю… По-моему, наше счастье — это не состояние, а ощущение.
— Может быть, — выжидательно согласилась Таня.
— Я счастлива, когда удается выспаться, — говорила Тина, словно размышляя вслух, — когда Тенгиз улыбается мне, возвращаясь домой, когда нашего мальчика хвалят на родительских собраниях в школе. Если не провалюсь на концерте — тоже буду счастлива. А если Тенгиз с цветами встретит меня в Лило — тем более. Каждый человек должен найти себя, свое место в жизни. Мне кажется, что я нашла. В Тенгизе, в сыне, наконец в консерватории. А слезы, горести, отчаяние — без них никто не обходится.
— Ты нашла свое место, — тоскливо констатировала Таня, — а я — нет. Училась в Плехановке, воображая, что выбрала профессию по душе, а вышло наоборот. Потом возомнила, что мое настоящее призвание — быть любящей женой и матерью, и снова проскочила мимо. По правде сказать, мать из меня получилась никудышная. Боюсь, что при моем характере второе без первого невозможно. Иринка растет избалованной неряхой; я злюсь и без конца воюю с ней, зачастую срываясь с верного тона и поступая глупее глупого. Словом, куда ни кинь — всюду клин!
— Рано ты хоронишь себя, — спокойно возразила Тина. — Будет и у тебя праздник. Только надо уметь ждать.
— Мама без устали твердит то же самое, — с предельным разочарованием вымолвила Таня. — Сколько можно ждать? И чего, собственно, ждать?
И что бы ни говорила Тина, пытаясь переубедить Таню, она ничего не добилась.
Уходя, Тина дала ей пригласительный билет в концертный зал Института имени Гнесиных. Билет был на два лица, но Таня пошла одна. Она сидела в шестом ряду и вначале переживала за Тину, а позднее расслабилась, отдавшись течению мыслей, навеянных музыкой Листа. Тина играла раскованно, с полузакрытыми глазами, начисто отрешившись от публики, настроенной, кстати, весьма доброжелательно, и, как показалось Тане, стремилась теперь уже не словами, а интерпретацией мелодий продолжить тот разговор о счастье, которое рано или поздно приходит к каждому, кто этого достоин. «Только надо научиться терпеливо ждать и ни в коем случае понапрасну не тратить себя, размениваясь на мелочи, — послышалось Тане, когда Тина вдумчиво, с проникновенной задушевностью исполняла «Грезы любви». — И ждать не так, как ждут у разбитого корыта, а с уверенностью в завтрашнем дне, в том, что он непременно окажется счастливым…»
