Я не обратил внимания на совет Меррита. Когда я уходил, она засмеялась, и, несмотря на все предупреждения, на включенные тревожные сигналы в моей собственной голове, я поддался музыке ее голоса. Звонкие колокольчики, струны арфы и лютни – первая птичья песня после долгой зимы. Ни разу в жизни я не слышал мелодии приятней, исполненной на более звучном инструменте. Даже недоброе свечение Денаса не произвело на меня впечатления. Все, о чем я мечтал, – спать под эту музыку. Я так устал.
К счастью, мои желания были скромны. Я предчувствовал, что не извлеку ничего полезного из своей жизни в Кир-Вагоноте, так демоны называли свою землю снегов, ветра и замерзших бабочек. Одетый в зеленое демон тащил меня на невидимой веревке из комнаты в комнату. Все они были забиты огромным количеством мебели, которой никто не пользовался. Через некоторое время мы оказались в пустом дворе, вымощенном серыми кирпичами и укрытом от снега и ветра высокими стенами и козырьком крыши. Он дал мне зеленую набедренную повязку вместо чудесного теплого плаща Меррита, вместо штанов, рубахи и ботинок и быстро загнал меня в угол, где сидело пятнадцать рычащих псов.
– Тебе не позволено ни с кем разговаривать без приказания госпожи. Ворота заперты заклинанием; если ты решишь сбежать, они предупредят нас. Наказание за неповиновение будет жестоким. – Он затянул свою невидимую веревку и держал, пока у меня не потемнело в глазах. Потом он ослабил петлю, позволяя мне вдохнуть. Я кивнул и опустился на холодный кирпичный пол, съехав спиной по стене. Я уже давно понимал, что значит жестокость.
Демон, чья внешность поражала обилием волос и видимым недостатком интеллекта, засветился бледным светом и исчез. Я остался один на один с нервными псами, все они были огромными и клыкастыми. Семеро из них уже приняли стойку: ноги напряглись, хвосты опустились, зубы оскалились, – псы истекали слюной, явно мечтая заполучить мою печень. Я успокоил дыхание и заставил сердце замедлить ход, оставшись сидеть в углу и позволив животным ходить вокруг меня, обнюхивая, присматриваясь и привыкая. Оказалось, что они больше взволнованы моим вторжением, чем действительно свирепы. Четверти часа им хватило, чтобы выяснить, что я не представляю угрозы, и они начали укладываться спать. Я подманил несколько наиболее дружелюбных и свернулся между ними. Первый раз с того мига, как я оказался в хаосе и темноте, я спал в тепле и не видел снов.
Жизнь с псами Валлин оказалась совсем не плоха. Хотя несколько беспокоило, что меня ни о чем не спросили и оставили одного на столько дней, но зато никто не дрался, не мучил, я мог спать, когда и сколько захочу. Мощеный двор был пуст, зато по сравнению с подземельями здесь было чисто и тепло. Освещение никогда не становилось ярче, оставаясь серым светом вечной зимы, однако и не темнело.
Я был рад компании, хотя скоро понял, что псы эти не более реальны, чем замороженная бабочка. Даже менее: бабочка имела материальное воплощение, которое можно было уничтожить неосторожным движением, тогда как собаки были простым наваждением. Меч не причинил бы им вреда, зато воздействия магии они бы не перенесли. Я понял это, когда решил погладить одну из собак, небольшое животное с печальными глазами, и понял, что у нее не бьется сердце. Я осмотрел остальных. Некоторые псы были теплыми, другие холодными. У некоторых были хвосты, у некоторых нет. У некоторых не оказалось зубов. Они походили на платья в мастерской портного, натянутые на манекены, – каждое по-своему недоделанное. Я не понимал, зачем беспокоиться о кормежке, но это были чудесные иллюзии, и я начал воспринимать их как живых. Когда они собирались вокруг меня на ночь, я трепал их по косматым загривкам и животам, благодаря за их необременительное соседство. Я не мог предать их. Они не могли причинить мне вреда. Мне казалось, что это прекрасно.
Еда была гораздо лучше той, которую давали гастеи. Я закрывал глаза, стараясь определить, что именно я ем, потому что вкус далеко не всегда соответствовал внешнему виду пищи. Иногда мне приносили хлеб, мясо или сыр, походившие на остатки с чьего-то стола. Они тоже не отличались особым вкусом, а тот, что в них присутствовал, не соответствовал виду. Сладкий вместо кислого, острый вместо горького. Неправильным были и ощущения от пищи. Она оказывалась твердой или мягкой вместо сочной или хрустящей. Меня радовало разнообразие еды, хотя я скоро начал избегать того, что походило на сыр, если у меня был выбор. Казалось, что кто-то выплеснул все молоко и оставил только плесень. Но жаловаться мне было не на что. Хотя эти странные существа никогда не видели настоящего поросенка, курицы, виноградной лозы или дерева, они умели создавать очень похожее на настоящее, чтобы поддержать жизнь в человеческом теле. С голоду я не умер.