«Здравствуйте, Тисл. Это Оливер. Эмма сейчас в больнице, и на это время она поручила мне проверку своей электронной почты. С ней все в порядке, ничего серьезного, положили в стационар для стабилизации состояния. Через несколько дней отпустят. Я не сказал ей о вашем письме, потому что хотел спросить: может быть, вам удастся к ней заглянуть? Просто поздороваться. Например, завтра или в воскресенье? Я знаю, что слишком о многом прошу, так что, пожалуйста, не чувствуйте себя обязанной. Если же вдруг у вас получится, то лежит она в детской больнице. На стойке регистрации просто назовите ее имя. Если же не получится, ничего страшного. Получить от вас электронное письмо уже было круто. Еще раз спасибо. О.».
Я закрываю окошко. Возможно, мне удастся притвориться, что письмо попало в папку со спамом. Пусть, как и написал Оливер, радуется моему электронному письму, потому что идти к ней нельзя. Правда, не стоит.
Я прокручиваю в голове разные варианты. Допустим, я посещаю ее в больнице и девочка так мне признательна, что я долго после этого чувствую себя просто ужасно. Или я решаю к ней не ехать, Эмма поправляется, читает мое письмо и делает вывод, что я классная. Или я не еду, Эмма умирает, и тогда я до конца своих дней сожалею, что не озарила своим присутствием ее последние дни. О боже! Хочется стереть последний вариант из головы, потому что теперь, кроме этого, я ни о чем не могу думать.
Подумаю об этом завтра утром. Но я весь вечер витаю в облаках, выполняя школьные задания. Первое свидание с Лиамом. Ночной разговор с отцом. Мама. Эмма и Оливер. Папа слишком занят, чтобы обращать на меня внимание: он корпит над последней написанной им главой, пока я занимаюсь математикой. До срока сдачи осталось две недели, напоминает он, как будто об этом возможно забыть. Всего две недели на четыре последних главы.
С первыми двумя книгами отец намного опережал график. Но не в этот раз. Ставки стали выше, ведь важно выработать идеальную концовку всей трилогии. В день он теперь стирает написанного текста больше, чем пишет.
Вечер каким-то образом подходит к концу, и после ужина к нам заходит Лиам. Опять безо всякого предупреждения и мячиков для пинг-понга. Как бы мне ни была дорога наша традиция, мне очень нравится и то, что теперь он пользуется входной дверью. Нравится, что эта новая привычка знаменует для нас начало новой эры. Папа сегодня на весь вечер заперся в кабинете, так что мы занимаем диван в гостиной. Мы ожесточенно рубимся в «Эрудит», мне не хватает только буквы «а», чтобы сложить слово «рыцарь», и вот я рассказываю ему об Эмме.
– Погоди-ка, – говорит Лиам, после того как я вкратце рассказываю ему об Оливере. Одним глазом он все же косится на свои буквы. – Это тот рыжеволосый парень, с которым ты разговаривала во время автограф-сессии, так? Я еще думал, что он там делает. Решил, что берет автограф для сестры или подружки, что-то такое. Без обид. Не твоя обычная аудитория.
– Так и есть, – киваю я. – Он сказал, что у него сестра больна и что она будет счастлива получить от меня электронное письмо. Я его написала. Вчера вечером. Просто короткое сообщение, в котором я выразила надежду, что она скоро поправится. Но сегодня мне написал Оливер, что, мол, сестра в больнице, и поэтому…
– Он хочет, чтобы ты к ней зашла?
– Ага. Правда, пишет, что не хочет на меня давить.
– Да, легко сказать «я не давлю», но при этом давить на тебя уже самим вопросом. А что с девочкой?
– Не знаю. Предполагаю, что рак, но кто знает? Раз она больна настолько, что ей нужна больница. Не могу перестать об этом думать.
– Погоди, – говорит Лиам и поворачивается ко мне. Он хмурится, и его брови сейчас превратились в одну длинную темную линию. – Ты же не собираешься и правда к ней поехать, так?
– Ну, нет…
Я прерываюсь и начинаю гладить Люси, используя ее как предлог, чтобы отвернуться в сторону. Я так часто делаю, по-моему. Люси – моя поддержка и опора.
– Может быть, съездить? Не знаю. Я пока ничего не решила.
– Ну то есть я, конечно, понимаю, это не мое дело, решение только за тобой. Но… Ты же не собираешься обманывать девочку, которая нездорова? Мне эта идея кажется… Я не знаю… Еще более дикой и безнравственной.
– Дикой и безнравственной? – Я поворачиваюсь к Лиаму.
– Ну, блин… Ну ты же поняла!
