Выезжая с парковки, Жасмин вспомнила события двадцатилетней давности, случившиеся через несколько дней после исчезновения Сары. Когда Анжелику во второй раз вызвали в комиссариат полиции, девочки сообразили, что куртку Сары оставлять у подруги нельзя, и сунули ее в стиральную машинку в надежде избавиться от следов ДНК, но пятна крови накрепко въелись в ткань. Жасмин сказала матери, что плохо себя чувствует и поедет с ней на машине от Леруа. Она сложила куртку в полиэтиленовый пакет и намеревалась повесить ее в шкаф Сары, что было проще простого. Но в дверях Жасмин столкнулась с Эриком, который отправлялся играть в футбол с друзьями. Он как ни в чем не бывало улыбнулся ей и сказал:
– Ты поменяла прическу? А тебе идет.
Потом он бросил свою спортивную сумку под вешалку в прихожей и пошел на кухню выпить воды, напевая: «Будто я не существовал, прошла мимо меня она, как царица Савская. „Аиша, все это тебе“, – я сказал…»[22]. И тут Жасмин подумала о всей той душевной боли, что не излечить никогда, о насилии, что останется навсегда безнаказанным. Она почувствовала, как внутри нее поднимается ярость, словно волны, которые вот-вот разобьются о гранитные скалы. Ею овладел гнев, она расстегнула молнию на сумке Эрика и спрятала куртку, испачканную в крови, под его спортивным костюмом, который из недели в неделю стирала и утюжила ее мать.
На кладбище я пришла лишь через несколько дней после того сообщения Анжелики. Во-первых, не сразу догадалась, что она будет ждать меня именно там. Во-вторых, не хотела, чтобы в школе видели, как мы с ней разговариваем. И в-третьих, когда эйфория первых мгновений прошла, мне стал казаться подозрительным этот белый флаг, выброшенный без причины. После нашей жестокой ссоры в школьном дворе я все еще не доверяла ей и отчасти побаивалась ловушки, которую могли устроить Моргана, Жасмин и Анжелика, используя наш с Анжеликой старый секретный код, чтобы втроем избить или унизить меня. Мне было бы очень горько, если бы нынешняя вражда впервые запятнала нашу детскую дружбу. Раньше мы никогда не тревожили прошлое. Никогда не касались прежних клятв и признаний. Было негласное правило: на войне все средства хороши, но эти воспоминания неприкасаемы. Мы обе хотели защитить годы нашей дружбы, единственный по-настоящему счастливый период в жизни каждой из нас.
Однако вытерпела я лишь несколько дней, а потом, когда подошло привычное для бассейна время, отправилась туда, проплыла один раз туда-обратно, чтобы пропитаться запахом хлорки, намочить полотенце и купальник, не то Ирис станет задавать вопросы, чем я занималась вечером, затем я села на велосипед и поехала к скале, где находилось кладбище.
Анжелика была там, сидела на надгробном камне, вся в черном, словно в трауре по себе прежней, который носила уже несколько лет, и мы, Леруа, были тому виной. Увидев ее одну, я почувствовала облегчение. Несколько секунд мы в нерешительности смотрели друг на друга. Ни пирсинг в носу, ни это черное облачение не могли скрыть красоту Анжелики. На мне тогда была белая замшевая куртка – предмет зависти всех девчонок в классе. Выбор Ирис, обычно все ее подарки вызывали у меня отвращение, но эта куртка была действительно красивой.
– Привет, – произнесла Анжелика.
– Привет, – ответила я, готовясь к обороне. – Что ты хотела?
Анжелика ответила не сразу. Она снова уселась на ближайшем надгробии, достала сигарету и зажигалку, которой ей пришлось чиркнуть несколько раз, чтобы прикурить: в тот октябрьский вечер дул сильный ветер.
– Я хотела помириться, для этого и приходила к тебе. Слишком уж затянулась наша ссора.
Я не ответила, и она стала смотреть на меня в упор, выпуская дым с несколько усталым видом, словно пытаясь разгадать непостижимую тайну.
– Помнишь, что мы обещали друг другу? – продолжила она. – Пусть даже мы не будем разговаривать много лет, но если одна позвонит другой в дверь, мы продолжим общаться так, будто расстались только вчера. Так вот, я предлагаю возобновить наш разговор с момента, который предшествовал дню рождения Эрика, и забыть все, что случилось потом.
Я не знала, что сказать в ответ. Не потому, что не хотела, это предложение было величайшим подарком из когда-либо мне преподнесенных, но все выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. Хотя в глубине души у меня не было сомнений. Пусть Анжелика и сожгла когда-то в кухонной мойке изображения святых, но она с детства обладала уникальным даром: умела искренне прощать.
Мы долго смотрели друг на друга. Потом я медленно вынула руки из карманов, села рядом, но на небольшом отдалении, и попросила:
– Дай затянуться?
– Я думала, ты не куришь.
– А я и не курю.
Она протянула мне свою сигарету. После первой же затяжки я закашлялась. Я никогда не курила – боялась, что это плохо скажется на моем плавании.
Между нами повисло молчание. Но не то неловкое, которое хочется заполнить, а совершенно естественное для людей близких, которым нет нужды все время поддерживать разговор. Я обхватила колени руками, закрыла глаза и на одном дыхании сказала:
– Мне очень жаль.
