Кавалергардские корнеты явились одними из последних, сразу вслед за вельможей. Сняв шинели внизу, они энергично поднимались по лестнице, на ходу оправляя свои красные, как и у конногвардейцев, вицмундиры. Неожиданно для себя Максим с интересом сравнил их черные с серебряными петлицами воротник и обшлага со своими темно-синими с золотыми петлицами. Конногвардейские ему понравились больше. «Тьфу ты! – подумал он. – От княгини Катерины заразился, наверное…» К огромнейшему огорчению Оболенского, присутствующая гвардейская молодежь воспринимала кавалергардских корнетов после истории с оперой как национальных героев? Да плюс ко всему в день, когда их встретил Рубанов, они помогли Волынскому похитить юную белошвейку. Подставив лестницу, умыкнули ее из окна второго этажа и теперь пожинали лавры восхищения. Максим даже заподозрил, что им важнее восторг и известность в кругу гвардейцев, нежели сама бедная белошвейка.
Мрачный Оболенский, завистливо стиснув зубы и нахмурившись, сидел на диване в гостиной, когда Рубанов подвел к нему графиню Страйковскую с дочерью и познакомил их. Часть морщин на челе князя разгладилась, и через полчаса он вовсю танцевал мазурку со Страйковской-дочерью. «Как бы князя на котильон в стиле а-ля Оболенский не потянуло…» – волновался Рубанов, но вечер прошел спокойно, весело и со вкусом. Оболенский покинул общество почти трезвым и с какой-то идеей в хмурых глазах. Максим переглянулся с Нарышкиным: чего-то задумал князенька. Не дает ему покоя кавалергардская слава.
Поздно ночью после бала, когда князь Петр отправился спать, княгиня Катерина, сидя перед зеркалом в уютном своем будуаре, обсуждала с Максимом прошедший вечер и гостей.
– А один из кавалергардских корнетов очень даже ничего… – Снимала она льняным платочком пудру и румяна с лица. – Ну тот, черноволосый, с красивой улыбкой…
– Волынский, что ли? Баба длинноволосая! – неожиданно приревновал Максим.
– Баба не баба, – повернулась к нему княгиня, причем халат разломился надвое у нее в ногах, высоко открыв их, – …а большинство дам без промедления готовы были отдаться ему!
– Ва-а-а-ше сиятельство… – укоризненно произнес Рубанов. – А сами-то вы как? – через минуту, покраснев, поинтересовался он.
– Хладнокровно! У меня другие планы… – снова повернулась она к зеркалу, натянув халат на своих аккуратных ягодицах.
Глядя на нее, Максим непроизвольно вздохнул и забросил ногу на ногу, скинув одну туфлю на ковер.
– Пятку натер! – пожаловался княгине. – Даже чулок протерся. – Подняв ногу, продемонстрировал ей дырку.
– Прекрасно! – неожиданно обрадовалась та. – Завтра по магазинам поедем – чулки покупать. А я палец растерла. – В свою очередь подняла ногу, снова повернувшись на пуфике, и удобно устроила ступню на коленях у корнета.
– Видите, большой палец с боку покраснел? – Халат снова распался на две части, потому как был завязан лишь на поясе.
«Ой!» – вздрогнул Максим.
Произведя нужный эффект, княгиня запахнула халат и придержала руками.
– Разотрите мне палец, – велела она, – да не так сильно жмите, медведь вы этакий…
Через неделю после бала на плацу конногвардейского полка к Рубанову с таинственным видом подошел Григорий Оболенский. Взяв под руку, отвел в дальний угол и, оглядевшись – нет ли кого поблизости, прошептал:
– Господин корнет, требуется ваша помощь…
– А чего тихо говоришь?
– Ай, ай! – замахал руками князь и опять закрутил головой. – Вдруг кто услышит? Тогда все сорвется. Пока я особо не афиширую мероприятие… – Чего так удивленно глядишь, Рубанов? Пора и конногвардейцам размяться! – расправил он плечи.
– Да в чем дело-то, скажи ради бога. И не крути пуговицу на шинели, это тебе не купчихин сосок…
– Ха-ха! Хм! – прихлопнул рот ладонью Оболенский. – Тихо, тихо, – кому-то посоветовал он и вновь огляделся по сторонам. – Сегодня лезу в окно к младшей Страйковской… вроде бы она не против, чтоб ее похитили и тайно обвенчались.
– Так ты влюбился, князь? – хлопнул его по плечу Рубанов.
– Причем здесь влюбился, – обиделся он. – На что только не пойдешь, дабы кавалергардов переплюнуть. Вы с Нарышкиным затихли, самому думать приходится!
– Желаешь обвенчаться, лишь бы уесть кавалергардских корнетов? Стоит ли? – с сомнением произнес Максим.
– Именно стоит! Сегодня в восемь вечера будь дома, но в боевой готовности. Мы с Нарышкиным заедем за тобой, – ушел он к своему взводу.
«Вот чудак! – рассуждал Максим, дожидаясь вечером князя. – Венчаться ради приключения и чтоб говорили в гвардии… Чушь и глупость! Но попробуй-ка отговори…»
Поздним вечером слуга доложил Рубанову, что его на улице ожидают друзья.
– Сударь. Скорее в сани, – зашипел откуда-то из темноты князь.
Рубанов с трудом удержался, чтобы не рассмеяться, когда глаза его привыкли к темноте и он увидел на санях длиннющую лестницу и голову Нарышкина между перекладин.
– Вот! – тоскливо вздохнул тот.
– Вижу, что «вот», – полез в сани Рубанов.
– А в это время мы с Софьюшкой «Нанину» репетировать должны… Она – Нанина, а я – граф.
