В первых числах февраля Рубанов с княгиней Катериной отправились в театр. У князя Петра нашлась масса важных дел, и он от посещения оперы отговорился. Максим впервые попал в театр и с интересом осматривался. Оделся он не в вицмундир, а в любимую белую форму, поэтому чувствовал себя весьма уютно. Откуда-то снизу раздались звуки музыки – оркестр налаживал инструменты, и он, наклонившись из ложи вниз, принялся разглядывать партер. Все первые ряды занимала гвардейская молодежь и, что поразило корнета, – в основном без дам. Далее за ними сидели чиновники и провинциальные офицеры, попавшие по каким-то своим делам в столицу. Здесь дам было уже поболе.
– Странное сегодня общество… – Разочарованно отняла от глаз лорнет княгиня Катерина, – из высшего света – единицы. Я собственно посещала спектакль, пока вы болели, душа моя, но тогда было совсем иное дело… – Опять подняла лорнет к глазам и принялась рассматривать ложи напротив. Все же кого-то высмотрела, так как подняла руку и помахала, радостно улыбаясь.
Максим, наконец, увидел, как чинно, друг за другом, вошли и сели с краю в первом ряду Нарышкин и Оболенский с сестрой и теткой. Оркестр, словно только их и ждал, с облегчением заиграл увертюру.
Занавесь пока не поднималась. Князь Григорий, зевнув, протянул руку и поковырял рампу. С другой стороны первого ряда сидели трое кавалергардских корнетов и увлеченно что-то обсуждали. В руках у Волынского Максим с удивлением обнаружил небольшую подзорную трубу. Наконец занавесь поднялась, и все обратили взгляды на сцену. В глубине ее Максим различил колышущиеся от сквозняка стены замка из черного полотна и рядом с ними бугор из картона и фанерный крест. «Видать, могила!» – отметил для себя. Перед могилой стоял на коленях какой-то толстый субъект. Затем он нагнулся, наставив на ложу, где сидел Максим, жирный зад, обтянутый панталонами, – княгиня при этом с интересом навела лорнет; потом с трудом поднялся с колен, покраснев от натуги, и, широко раззявив рот, запел. В партере раздались громкие хлопки в ладоши. «Так и есть… Оболенский! – хмыкнул про себя Максим. – Великий ценитель искусства…» Толстый субъект несколько раз подпрыгнул, тряся ягодицами и подняв руки к потолку. Тут же откуда-то сверху на голову ему по веревке спустился тощий высокий мужчина в черном костюме в обтяжку и с длинным веревочным хвостом. При этом толстый субъект сумел проворно уклониться от трагического соприкосновения и что-то опять запел, к нему тут же присоединился прилетевший, поправляя шпагу и черную шляпу. «Вообще-то черному полагалось из-под земли вылезти», – нашел ошибку Рубанов. Между тем, скривившись, толстый рухнул на колени и стал кланяться дьяволу, что-то выклянчивая у него. Нечистый гордо выпятил впалую грудь и подошел к краю сцены, затем, чего-то запев, резко развернулся, и хвост его, сделав оборот, свесился с рампы и тут же был придавлен к ней ботфортом князя Оболенского. Нечисть, сделав грозное лицо, шагнула было к толстому, но почувствовала, что штаны на тощих ляжках оттопыриваются. Потоптавшись на месте, дьявол с испугом подергал хвост руками, и, если бы не сердобольный Нарышкин, он его в этом акте мог и не освободить, даже если бы переметнулся к Богу.
В партере дьявольский конфуз заметили не все, но в ложах раздался смех. Из-за могильного картона неуверенно выглянула женская голова, и толстый махнул ей рукой – вставай, мол, душу по случаю загнал… Женщина обрадовалась и стала прыгать по сцене и петь.
Рубанов заметил, как Волынский поднял подзорную трубу и тут же опустил ее. «Ослепли, что ли, на первом ряду и с окулярами…» – задумался Максим. На этом первый акт закончился, и трое кавалергардов помчались за кулисы. Нарышкин обернулся к ложам и стал выискивать Рубанова, лицо его что-то не было одухотворено искусством. Оболенский в это время о чем-то заспорил с кузиной, а старая тетка крепко спала. Мирские страсти уже не волновали ее, главное – Софьюшка находится под присмотром.
Княгиня Катерина во время антракта направилась поприветствовать какую-то даму, а Максим поленился выходить и со скукой таращился то на сцену, то в партер. «У Мойши интереснее посидели бы, – сделал он вывод, – но может, вся «соль» еще впереди?..»
