Мари, видимо, только пришла с улицы, и я, замерев душой, ощутил благоухание вошедшей с мороза любимой женщины. Она зябко кутала плечи в пуховый платок и смотрела холодно и отстраненно.
– Мари!..
Мне многое хотелось сказать ей, но я лишь протянул золотой крестик, который раскачивался на цепочке от меня к ней и обратно.
– Положите на стол, – обхватив себя руками за плечи, произнесла она, повернувшись ко мне спиной.
Я поклонился, собираясь уходить, но в этот миг дверь распахнулась, и на пороге возник сияющий Волынский. Его улыбка потухла, когда встретился со мной взглядом. И тут я услышал вскрик…
Но это был не вскрик радости, скорее, в голосе Мари слышался испуг. Закрыв глаза рукой, она рухнула в кресло.
«Что ее так поразило?» – подбежал я к ней, но она уже приходила в себя. Ее зеленые глаза приняли стальной оттенок, с ужасом, жалостью и любовью она глядела на графа.
«Что ее испугало?» – окинул взглядом удивленного и несколько шокированного Волынского. У сердца он держал пламенеющую ярко-красную розу. Алый цветок кровавым пятном выделялся на белом колете.
«Значит, я его убью!» – оставив их наедине, подумал Рубанов.
За день до Нового года секунданты, Нарышкин и Оболенский, повезли Волынскому мой вызов…
Стрелялись ранним утром в первый день января 1812 года.
«Фатально год начинается! – ехал я в карете за город. Страха абсолютно не испытывал.- Пусть он боится! Судьба уже все решила… Буффонада, именуемая жизнью, для одного из нас сегодня должна закончиться…» – и я знал – для кого.
– Григорий! Что это в карете звенит? – обратился к сидящему напротив Оболенскому.
– Радикюль с водкой. Ежели вдруг убьют тебя, хотя я в это не верю, – обстоятельно принялся объяснять он, – следует сразу же помянуть, пока твоя душа рядом. Думаю, ей будет приятно… Ежели ты уложишь Волынского, – поискав, постучал костяшками пальцев по деревянной дверце, – что ж, с почетом проводим и его… В любом случае выпить придется!
– Послушайте, уважаемый Гиероним[23], – заинтересовался Нарышкин философическими рассуждениями князя, – а коли оба промахнутся… тогда как?
– Тогда тем более стоит выпить, друг мой Сулла[24]…
«С кем поведешься…» – невесело улыбнулся Максим, подумав про исторические познания Оболенского.
–…За боевую подготовку кирасирских гвардейских полков! – докончил мысль «Гиероним».
Серж кивнул, удовлетворенный ответом.
– А коли не убьют, а только ранят… – увлекся темой князь, – опять-таки без водки нельзя – сгодится облегчить страдания…
– Их секунданты уже здесь, – перебил его Нарышкин, – и Волынский с ними. Следовательно, сейчас начнем… – оценивающе оглядел мое лицо и, видимо, остался доволен.
– Снегу-то, Господи! – услышал я голос Оболенского уже снаружи, и тоже выбрался из кареты, провалившись почти до колен.
Небольшая полянка блаженствовала под нетронутым пушистым снегом – жаль было топтать ее, а тем более пачкать кровью. Сороки осуждающе трещали, перелетая с ветки на ветку и осыпая нас белой холодной пылью. На Оболенского с разлапистой еловой ветви свалился целый сугроб. Стряхнув с треуголки снег, он тщательно прицелился и шарахнул из пистоля по сороке. С презрением выпустив на снег приличную струю, она улетела, язвительно стрекоча на весь лес.
– Кровь брызнула! – заржали секунданты Волынского, и в ту же минуту были наказаны еще одним свалившимся с ели комом снега.
«Наверное, до них еще не дошло, что один из нас сейчас может погибнуть», – с жалостью оглядел развороченную поляну.
Воткнув палаш в снег, Нарышкин обстоятельно отмерял десять шагов – так они договорились вчера.
Первый выстрел я загадал на решку и проиграл. «Ну что ж, пусть первым стреляет он!» – взглянул на Волынского. Бледное лицо его выдавало сильнейшее волнение. Я точно знал, что он промахнется.
Мы встали на отведенные места. Пистолет приятно холодил руку.
Неожиданно, ослепив меня, выглянуло солнце.
– Господа! – заволновались мои секунданты. – Так нечестно. Следует изменить позицию.
Строганов согласился, но запротестовал я.
– Жребий брошен! Будем стреляться как решено.
Оболенский с гордостью поглядел на меня.
– Тогда начинаем, господа, – произнес он, – по счету «три» сходитесь, дойдя до палашей, первым стреляет поручик Волынский… – он хотел сказать: «Затем Рубанов», но побоялся сглазить.
Услышав «три!», я пошел навстречу судьбе, медленно поднимая пистолет. За несколько шагов до палаша Волынский споткнулся и упал, выронив оружие. Сегодня явно был не его день… Мы оба это знали.
Подбежавшие секунданты помогли графу подняться на ноги и отряхнули, затем Строганов вытащил из-под снега замерзшую корягу.
– На пулю непохожа! – постарался как можно веселее заорать он.
Но все понимали, что это скверная примета.
– Начнем сначала! – суетился Строганов.
– Нет! Пусть стреляются не сходясь, – неожиданно стал спорить Нарышкин.
Мне было безразлично… Я знал, что убью своего противника. Похоже, ему тоже было известно это…
– Господа! – подошел к палашу Волынский. – Пора заканчивать…
– …Клоунаду… – продолжил за него и, улыбаясь, встал на свое место.
– Прикрой грудь пистолетом! – давал советы Оболенский.
