Мелколесье закончилось, и я выехал вслед за ними в поле. В какую сторону лежал заяц, уже не имело значения.
Почуявший опасность косой чесал по полю, заложив уши за спину и взбрыкивая задними лапами.
– Кидай гончих наперерез! – неизвестно кому орал Оболенский. – О-го-го-го! – вопил он набежавшим собакам.
– Ого! Как приняли! – нервно кричал то ли Зяблов, то ли Ерганинов.
– Свалились! Помчали! Вот он, вот он! Лови! А-а-т-у-у его! – взвыл другой помещик, подслеповатый, худенький старичок, словно мячик, подпрыгивающий на лошади.
Заяц повернул к лесу, оставив свору далеко позади, но наперерез ему устало бежал здоровый рыжий кобель.
– Ату его, Буян! – аж завизжал старикашка.
Заяц наддал и успел проскочить прямо перед мордой обескураженного пса. Не успевшая, да и не хотевшая оббегать его стая сбила рыжего кобеля и, подвывая, понеслась дальше. Вперед вырвались две собаки – княжеский Бухало к поджарая пегая сука Зяблова-Ерганинова.
– Давай! – сипел посадивший голос помещик. – Хватай его…
Собака, казалось, услышала хозяина и, напрягая последние силы, нацелилась схватить косого, но зубы ее, щелкнув, укусили лишь воздух, так сладко пахнувший ускользнувшей добычей…
Заяц присел, и собака пронеслась мимо. В ту же секунду он скакнул в бок и в сторону и снова помчался к лесу, до которого оставались считанные шаги.
– Бухалушка, дружочек, давай! – услышал я стонущий голос Оболенского и увидел, как опередивший всех собак княжеский кобель в каком-то акробатическом прыжке уцепил зайца на самом подступе к лесу и улетел с ним в глубокий сугроб.
– Ушел! Эх, ушел! – чуть было не заплакал князь, подъезжая к вылезавшей из снега собаке.
Он видел лишь ее бок и дергающийся хвост. Через несколько секунд пса скрыли от глаз набежавшие борзые.
– Ушел! – страдальчески морща лицо, словно ребенок, у которого отняли игрушку, жаловался он подъехавшим охотникам.
Но увидев их расширенные глаза, повернулся к отряхивающейся от снега собаке, и каким же неземным счастьем осветилось его лицо, когда заметил в зубах ее слабо трепыхавшегося зайца.
– Бухалушка! – ласково произнес он и с такой нежностью поглядел на пса, что Страйковская-старшая за этот взгляд согласилась бы иметь на морщинку больше. – Родной ты мой! – подойдя ко псу и забирая у него добычу, всхлипнул Оболенский.
И я подумал, что он согласился бы не пить целый месяц за еще одну такую минуту в своей жизни.
Весь следующий день шел снег…
Безмолвный, метафизический, безразличный снег…
Зачем?!
Я во всем искал какой-то тайный смысл, догадываясь уже, что живу в бессмысленном, ирреальном мире, бесконечно меняющем свои очертания.
Ночью, как всегда, стало тоскливо…
Думалось и не спалось…
В клетке, во дворе, выл пойманный волк!
С иконы, обогреваемый лампадкой, безразлично и высокомерно глядел Христос. «Что я ему? Маленькая песчинка, затерявшаяся во времени и пространстве. Тысячи подобных песчинок суетились в его пригоршнях до меня, и многие тысячи станут суетиться после… надеясь, что он заметит и окутает своей благодатью или хотя бы подаст знак.
Как тоскливо воет этот волк!»
Взяв со стола подсвечник, подошел к окну. Серебром вспыхнули ледяные узоры. Поднеся свечу ближе, я всматривался в искрящийся рисунок. «Может, в нем есть какой-то смысл? Послание высших сил, играющих моей судьбой?.. Но что они хотят сказать?»
Свеча нещадно трещала, недовольная, что я побеспокоил ее.
Вьюга стучала ставнями и шумела деревьями.
А во дворе невыносимо выл волк.
Поставив свечу, я взял пистолет. Здесь все было ясно, только нажми на курок. Мертвый холод металла колол руку, поднимаясь к плечу и постепенно распространяясь по всему телу.
Стало холодно и одиноко…
Темный зрачок ствола в прищуре примеривался к виску.
«Здесь покой… Здесь избавление и тишина… Нажми на курок… –казалось, шептал он. – Покой и тишина…»
Я поглядел на икону, но Бог молчал, не давая совета.
А во дворе выл волк…
И эта бесконечная ночь… и темный зрачок пистолета… и шепот его… и вьюга за окном… и холодная земля… и ледяное небытие…
Я продрог.
Бросив пистолет на неразобранную кровать, накинул шинель и заметался по комнате.
«Как я люблю ее… Господи! Как я ее люблю…» – прижался лбом к ледяному стеклу и поглядел на пистолет.
«Я помогу тебе!» – снова зашептал тот.
«И поко-о-о-й! И изба-а-в-л-е-е-ние!»
А Бог молчал!
А во дворе выл волк!..
Неожиданно захотелось движения, захотелось бури и чего-то еще… То ли сбить и растоптать мутную от налипшего снега луну, то ли просто застрелиться…
А пойманный волк все выл!..
Страдал по свободе?
По близкому лесу?
По ласковой и теплой волчице?
Я уже любил этого несчастного зверя… и понимал его!
На псарне временами заливались лаем собаки. «Мечтают затравить и разорвать тебя…» – подошел к деревянной из брусьев клетке. Волк перестал метаться и молча разглядывал меня. В глазах лампадками желтели две луны и тоска… Тос-к-а-а-а!!!
«А может, он чувствует обостреннее, коли ближе к природе? И его тоска горше и сильнее моей? А может, звери страдают тяжелее нас – равнодушных, запутавшихся во лжи и погрязших в суете людей?..»
