Разбудила их поздним вечером приехавшая из гостей дочурка. По стародавней женской традиции она было кинулась на них, призывая на голову папашки и гостя стрелы огненные, череду лихоманок, трясучку и общее недомогание, вызванное похмельем.
Чуть позже последнее и предпоследнее пожелания пани Ршигуршик полностью оправдались.
Правда, как следует рассмотрев гостя, она тут же пожалела о своих жестких, но справедливых словах и побежала подкраситься и причесаться.
С пьяных глаз, Оболенскому девица показалась просто красавицей. По-быстрому подремонтировав организм, поручик представился даме, благожелательно оценив доставшуюся по наследству стать.
Ночевать он благоразумно отказался, и был доставлен домой на телеге, так как у коляски лопнула втулка.
В таком состоянии Максим своего друга еще не видел. Пробормотав: «Вепше-пепше», – тот замертво рухнул на постель.
Утром сбылись второе, третье и четвертое пожелания девицы, и князь сломя голову помчался лечиться к Шмулям, успев лишь спросить у Рубанова, что он вчера говорил.
– Какую-то фамилию назвал, – ответил Максим, – Пепшев, кажется.
– А-а-а! Помню, – хлопнул князь дверью.
Его вчерашний знакомец прибыл в трактир гораздо раньше.
– Господин Пепшев, – обрадованно протянул ему руку поручик.
– Господин Обезьянский, – с достоинством пожал ее поляк.
Шмули, как один, повалились по лавкам.
– Никакого уважения к достойным людям у этих жидов, – заметил князь и поправил нового друга.
Познакомившись по-новому, день они провели по-старому.
Дисциплина в полку от безделья катастрофически падала, а это сказывалось и на внешнем виде. Офицеры брились в неделю раз, носили мятую форму и грязные сапоги. Слава Богу, пока еще умывались.
На замечания командира полка реагировали слабо, а гауптвахты поблизости построить не успели. Да весь полк и не посадишь.
Арсеньев ломал голову над тем, как хотя бы улучшить внешний вид, не говоря уж про дисциплину. «С утра до вечера пьют и в карты дуются, – горевал полковник, – что делать, ума не приложу… а ну-ка Константин Павлович визит нанесет?.. А мои, того и гляди, полковое знамя пропьют или кавалергардам в карты проиграют, – несколько утрировал он ситуацию. – Господи! Помоги мне…» – От нервного своего состояния и находящей временами волны зловредности прошение об отпуске, поданное в апреле Рубановым и Оболенским, не подписал, и расстроенные поручики продолжали заниматься прежними своими увлечениями: Рубанов читал, а Оболенский с новым другом пили за святых великомучеников в трактире Шмуля.
Благо с каждым днем добираться до него становилось все легче и легче. Грязь подсыхала, и к стоявшему на окраине трактиру вела не какая-то там тропинка, а хорошо утрамбованный тракт, которому позавидовали бы даже в Баварии.
Деятельный Шмуль на вырученные деньги возводил в соседнем селе, где стояли биваком кавалергарды, еще один кабак.
Слезные молитвы Арсеньева тронули сердце Всевышнего, и он подписал рескрипт о поддержке командира полка и посрамлении нарушителей формы одежды.
В апреле, вместе с весенним теплом, в приткнувшийся за селом полуразвалившийся замок прибыла красавица полячка с немногочисленной прислугой. Первыми ее увидели Оболенский с Ршигуршиком, которые сидели в трактире с раннего утра и синхронно поднимали стаканы за мучеников Савву Стратилата и Евсевия, а также за преподобных Савву Печерского и Алексия затворника Печерского.
И Шмули, и Вагуршик Ршигуршик благодаря мессионерской деятельности князя стали склоняться к православию.
Именно в тот момент, когда поминали затворника, Оболенский и заметил открытую бричку с прекрасной женщиной.
– Ба! Это что за дама? – произнес он, вглядываясь в мутное окошко. – Давно не встречал в сей глуши столь симпатичных мамзелек… Кроме вашей дочки, конечно, – после небольшой паузы докончил он, обращаясь к Ршигуршику.
Тот нехотя обернулся к окну, всмотрелся, повернулся обратно, выпил за затворника, рыгнул, закусил и произнес:
– Пани Тышкевич из Варшавы. Когда-то эта деревушка принадлежала ее покойному папеньке. Каждый год на лето приезжает сюда. Господин поручик! А не могли мы пропустить какого-нибудь мученика? – с надеждой поинтересовался он.
И услышав, что все сегодняшние мученики закончились, загрустил, проклиная в душе людскую гуманность.
Князь, схватив шляпу, помчался в полк доложить об увиденном.
На Рубанова его сообщение впечатления не произвело, зато остальные офицеры были ужасно заинтригованы.
Особенно Вебер и штаб-ротмистр Гуров. Они-то первыми и посетили полуразрушенное строение с прекрасной незнакомкой.
– Господа! – потрясенно рассказывали потом. – Хозяйка замка – удивительная красавица… А как умна, как держится… Словно королева!
– Ну скорее опишите нам ее, не томите, – просили офицеры.
– Давайте, Гуров. У вас лучше получится, – переложил трудности пересказа на плечи подчиненного Вебер.
– Ну, я не знаю, господа, – замялся тот, – представьте огромные черные очи! Длинные, вьющиеся черные волосы…
– И смуглое гладкое лицо, – вставил Вебер.
– Да-да! – подтвердил штаб-ротмистр. – И приятные свежие губы, и тихий волнующий голос…
