Только Максим подумал: «Чего это она?..», как полячка, словно спохватившись, отпрянула от огня, быстро повернулась и шагнула в его сторону.
– Пани Тышкевич. – И губы ее приоткрылись, будто в ожидании поцелуя.
Максим собрался сказать: «Очень приятно», но лишь молча поцеловал руку.
Когда он отпустил ее и выпрямился, рука безвольно повисла вдоль тела. Взглянув в лицо женщины, Рубанов увидел, что она закрыла глаза, почувствовал, что дыхание ее стало неровным и частым, а губы, казалось, тянулись к нему и что-то шептали. Будь на ее месте другая, он без раздумий прикоснулся бы к ним, но эта была слишком красива, а яркая красота отпугивает мужчин.
Он смутился и лишь произнес:
– Позвольте присесть? – Хотя рядом с ней стоять ему было приятно.
Она опять покраснела и, чуть заикаясь, промолвила:
– Да, да, конечно. Простите. – И снова отошла к камину, словно огонь мог защитить ее и спасти от самой себя.
«Да что это я? Как девчонка!» – Взяв с каминной полки колокольчик, нервно затрясла им и велела заглянувшей служанке нести шампанское. Через минуту та внесла поднос с вином, фруктами и конфетами в вазочках. Глупо хихикнув, составила все на стол, поклонилась Рубанову и выбежала за дверь.
«Эту кошечку мог бы запросто охмурить, – поглядел Максим вслед служанке. – Я гвардеец, я гвардеец! – повторил он два раза для бодрости. – К тому же боевой офицер… – И взял шампанское. – Мадам Клико? Великолепно! – Выстрелил в потолок пробкой и наполнил два хрустальных бокала, немного пролив на скатерть. Скотина неловкая! – обругал себя. – И боевой офицер…»
– Сударыня! Прошу к столу.
– Убирайтесь!..
Он вытаращил глаза и поставил бокал, думая, что ослышался.
– Я согласна! Уеду! А вы убирайтесь… Какая же я дура! – Нервно сжав пальцы, заметалась по комнате.
Лицо ее побледнело и сделалось прекрасным, как у богини.
Или у ведьмы! У молодой, любящей ведьмы.
– Уходите, я прошу вас, – спрятала лицо в ладони и зарыдала. – Это же все несерьезно. Я пошутила… вы вовсе мне не нужны, – всхлипывала она, – и никто не нужен… никто! Уходите!
– Это я вас обидел, сударыня? – подошел он к ней и, убрав со лба черную прядь, ласково-ласково, нежно-нежно поцеловал в мокрый от слез глаз, затем в другой.
– Я ненавижу вас… Ненавижу… – обхватила руками его шею и прижалась лицом к груди, продолжая вздрагивать от рыданий.
Максим осторожно гладил ее голову, плечи и напряженную спину.
– Как я вас ненавижу… – услышал он шепот, в интонации которого подразумевалось: «Как я вас люблю…»
Она крепче обхватила его, постепенно успокаиваясь и прижимаясь к нему всем телом. Он почувствовал тепло ее ног и упругую нежность груди. Исходящий от нее запах кружил голову и мутил сознание.
Он легко поднял ее на руки, удивляясь про себя, как мог столько времени не замечать эту женщину, не думать о ней и быть от нее вдалеке. Осторожно положив ее поперек кровати, он не стал тратить время на расстегивание многочисленных крючочков и пуговиц, а одним страстным движением разорвал платье, обнажив грудь.
На секунду он замер в восхищении, а затем медленно склонился и благоговейно, словно к иконе, приложился губами к божественной плоти. Она чуть слышно вздохнула и закрыла глаза, отдавая себя во власть его губ и рук.
Приподнявшись, он разорвал платье на две половины и увидел всю ее…Прекраснее в своей жизни он ничего не видел.
Она раскрыла глаза и, захлебываясь воздухом и дрожа телом, произнесла:
– Ненавижу!..– затем притянула к себе, впиваясь в его губы и сдергивая колет и рубаху.
Быстрыми движениями он помог ей, и губы его принялись исследовать ее тело. Сначала она отвечала как бы нехотя, но постепенно ласки ее становились все жарче и жарче, и вскоре она пылала, словно огонь передал ей силу своего пламени. Она не трепетала от страсти, она была самой страстью! И Максим сгорал в ее пламени… возрождался… и снова сгорал!
– Сегодня мы вместе уедем в Вильну, – сообщила лежащему в кровати Рубанову пани Тышкевич.
Сама она, накинув халат на голое тело, сидела перед зеркалом и колдовала над своим лицом, время от времени любуясь крепким телом мужчины.
– Кто меня отпустит, сударыня? – лениво потягивался, откинув одеяло, Максим.
Увидев его отражение в зеркале, пани Тышкевич привстала, уже собираясь броситься к нему, но благоразумие одержало верх – солнце давно в зените, а у нее есть кое-какие дела.
– Да сколько уже времени? – заволновался Максим, вспомнив, что он офицер и ему пора на службу.
– Не волнуйтесь, пан поручик! – засмеялась женщина, повернувшись к нему. – Главным условием моего отъезда станет ваш недельный отпуск… Кто-то же должен помочь мне обустроиться?..
Неожиданно для себя Максим почувствовал какое-то внутреннее волнение и недовольство. Резко поднявшись с постели и повернувшись к ней спиной, он стал одеваться.
Почувствовав его настроение, пани Тышкевич замолчала и, отложив пушистый заячий хвостик, которым пудрила нос, повернулась к Рубанову. Заметив, что ноги ее оголились, прикрыла их халатом. Затем, чуть подумав, сбросила халат и, не стесняясь, начала надевать приготовленное платье.
