Несмотря на отсутствие гончих и борзых, «суженый» прыгал как сумасшедший и при этом дико орал, до невозможности выпучив глаза:
– Ату его! Ату!.. А-а-а-а… У-у-у-у… Го-го-го!
С панночкой случился глубокий обморок, и в дальнейшем она наотрез отказывалась наедине оставаться с князем. Едва завидев его, начинала сильно заикаться и косить левым глазом.
Поручик был очень доволен зайцем. «Эти создания, положительно, приносят мне удачу – хоть в герб вписывай!..»
Прогуливаясь в обществе кавалеров, пани Тышкевич несколько раз сталкивалась с гордым поручиком и пыталась приручить его, но у нее ничего не получалось. Впервые за двадцать пять лет жизни столкнулась она с подобным казусом – на нее не обращали внимания… «Умен, остроумен, красив, а главное, независим и горд… – пылала она по ночам. – А может, он просто стеснителен… и не встречался еще с женщинами? Нет! Он обязательно должен стать моим».
Неожиданно для себя, эта избалованная вниманием поклонников женщина потеряла покой и душевное равновесие. «Да что со мной творится? – удивлялась она. – Не сплю по ночам из-за какого-то мальчишки поручика… Да из-за меня генералы стрелялись…»
Однако утром, тщательно приведя себя в порядок, она выходила на прогулку с надеждой снова увидеть этого несносного офицера.
«Все равно добьюсь своего, он будет валяться у моих ног… вот тогда-то я отыграюсь на нем…» – мстительно оглядывалась по сторонам, нервно раскручивая над головой зонтик.
Вестовой доставил из Вильны в штаб полка депешу о приезде государя-императора и передал Оболенскому письмо, адресованное ему и Максиму. Письмо было от Нарышкина. Граф написал, что обвенчался и теперь приходится родственником этому жлобу Оболенскому, который даже не соизволил прибыть на свадьбу. И передавал приветы от Софи ему и Максиму.
Полковник Арсеньев, получив депешу, срочно велел явиться к нему командирам эскадронов. Как следует намылив им шею и приказав проводить занятия с эскадронами, направился к кавалергардам и, посовещавшись с полковником Левенвольде, вместе с ним посетил пани Тышкевич, умоляя ее отправиться в Вильну.
– Там будет весело! – убеждали ее полковники. – Приезжает сам император. Дом мы вам снимем…
Пани капризничала… Наконец соизволила произнести:
– Пусть меня попросит поручик Рубанов… Ежели хорошо попросит – соглашусь! И откуда берутся такие вредные офицеры? – надула она губки.
Полковник Левенвольде хмыкнул. Полковник Арсеньев нахмурился.
– Это ваше последнее слово?
– Да, господа! Ежели он меня уговорит – уеду. Ежели нет – останусь.
Вызвав к себе Рубанова, Арсеньев сказал:
– Сынок! Спасай полк и всю гвардию… Эта женщина желает, чтобы ты лично уговорил ее ехать в Вильну! Нас с Левенвольде она не слушает. Ты единственный, кто устоял против ее чар и не поддался… Болеешь, что ли? – участливо поинтересовался Михаил Андреевич.
Максим рассмеялся.
– Никак нет, ваше превосходительство! Разрешите выполнять приказ? – повернулся кругом и со смехом вышел из штабной палатки.
«Неисповедимы пути твои, Господи, – размышлял он, направляясь вечером к замку полячки. – Я люблю женщину, которой безразличен; в меня влюбилась женщина, которая безразлична мне… Однако уговорить ее я обязан. Еще этот Волынский ходит за ней как привязанный, перед глазами мельтешит. Ежели она уедет, пореже его видеть стану… Мало ему Мари… – сжал кулаки Рубанов, – теперь по пани Тышкевич с ума сходит. Ну уж нет! Полячку ты не получишь…»
В замке, несмотря на теплый день, было прохладно и сыро. Максим заметил по стенам потеки и плесень. «Как она тут живет? Видимо, не богата… или транжира».
Служанка провела его в комнату пани. Здесь было тепло и уютно. Жарко пылал камин, отбрасывая по стенам изломанные тени. На столе стоял тяжелый медный шандал на пять свечей и вокруг стола – два мягких стула. Недалеко от камина, над которым висел большой серебряный крест, виднелась широкая постель под балдахином. Рядом с кроватью стояло трюмо с огромным зеркалом, перед которым кавалерийским каре выстроились флаконы с духами, баночки с мазями, коробочки с пудрой и черт знает что с черт знает чем. В комнате витал пряный аромат парфюмерии и молодой женщины.
Максим затрепетал ноздрями, втягивая душистый волнующий воздух.
– Добрый вечер, пан офицер, – услышал он нежный пленительный голос, и в комнату вошла, нет, скорее вплыла, так легки были ее шаги, прекраснейшая из земных женщин.
«Черт-дьявол! То-то вся гвардия рехнулась… и даже сердцеед Волынский ходит сам не свой, потому что не в силах ее покорить».
– Сударыня! – произнес Рубанов и, щелкнув каблуками, склонил голову. – Каюсь! Я был слепцом.
Лицо пани Тышкевич вспыхнуло от удовольствия, и, чтобы скрыть смущение, она подошла к камину и протянула руки к огню. «Господи! Отчего я покраснела? Сто лет со мной такого не случалось…»
– Позвольте представиться, мадемуазель? Поручик Максим Рубанов! – хотел добавить: «По вашему приказанию явился», но передумал.
Женщина, казалось, никак не отреагировала на его слова, и в комнате повисло молчание.
