«Хоть Москва в руках французов, это, братцы, не беда: наш фельдмаршал князь Кутузов их на смерть впустил сюда! Вспомним, братцы, что поляки встарь бывали также в ней, но не жирны кулебяки – ели кошек и мышей! Свету целому известно, как платили мы долги; и теперь получат честно за Москву платеж враги. Побывать в столице – слава, но умеем мы отмщать: знает крепко то Варшава, и Париж то будет знать!»
При ярком свете костра Жуковский записал немудреные слова.
– Какой все-таки русский народ!.. – произнес он, вытирая слезу, набежавшую то ли от песни, то ли от дыма.
Нарышкин не совсем понял, что он этим хотел сказать. К тому же невдалеке заметил московского градоначальника, тоже записывающего песню.
«Про кошек и мышей обязательно присвоит себе», – улыбнувшись, подумал Серж и, взяв под руку поэта, увел его подальше от Ростопчина.
Также любила гулять по лагерю, только не вечером, а днем, и приехавшая к отцу Мари Ромашова.
«Какая у меня прекрасная дочь! – радовался генерал, любуясь белокурой головкой и глазами Мари. – Как жаль, что погиб граф Волынский».
Вначале он отругал Мари за приезд в Тарутино, но потом стал очень доволен, видя, что и к другим приезжают жены и дети. Гулять по лагерю он отпускал ее лишь в сопровождении своего адъютанта, который тут же влюбился в красавицу. Мари хитро выведала у влюбленного капитана, где стоит биваком конногвардейский полк, и как-то, издалека, заметила Рубанова.
Сердце ее забилось от радости, видя, что он жив и здоров, но затем защемило от тоски и печали, потому как считала, что Максим никогда не простит ее.
«Он не знает, что я молилась за него! – думала Мари, глядя на Рубанова. – Оказывается, смерть существует!» – вспомнила она Волынского.
Разумеется, подойти к нему она так и не решилась.
Но Максима тоже посетили гости: два мужичка из Рубановки привезли целую телегу припасов. Причем один из мужичков оказался другом детства.
– Кешка! – увидев его, заорал Рубанов и бросился обнимать высокого рыжего парня, смущенно переминающегося с ноги на ногу. – Да брось ты свой кнут и обними меня… Как там наши? Как Рубановка? – забросал его вопросами.
Рядом, улыбаясь, стоял Шалфеев.
– Ну, пошли в дом, – потащил красного от смущения Иннокентия, приказав Степану разобраться с телегой, заметив ошивающихся возле нее любопытных хохлов.
– Дед велел кланяться и передал пятьсот рублев, – откуда-то из недр поддевки достал пачку мятых купюр.
– Все пятьсот да пятьсот, когда же, наконец, хоть шестьсот пришлет? – со смехом забрал деньги Максим. – Ну, рассказывай, как там нянька, как Изот и Агафон?
– Все живы-здоровы, чево жалают и вам. Агафон по-прежнему выпивает, но это у него, видать, врожденное, никто уже и внимания не обращает…
– Так-так! – улыбнувшись, подбодрил рассказчика Максим, усевшись на лавку и кивнув головой на место рядом с собой.
Присев, тот продолжил:
– Нянька Лукерья в доме руководит всем. Даже деда гоняет, ежели в грязных сапогах запрется… варенья вам прислала… вишневого…
Шалфеев в это время, распахнув задом дверь, внес варенье и еще какие-то припасы.
– Распорядись-ка самоварчик взбодрить, – велел ему Максим и присоединяйся к нам.
– Ноги у бабушки болят, но еще ходит, куды там… Молодым не угнаться, – продолжил Кешка. – Дед построил мельницу и кабак, торгует лесом да зерном… а на вырученные денежки людишек скупает по вашей доверенности… потому и мало высылает.
А крестьяне щас дешевы! Деревни-то хранцуз разорил… Самое время скупать. Лес им на избы дедушка в долг дает и солому – крышу крыть. И землицу у соседних помещиков прикупает… Хотит какой-то заводишко ставить. Батяня мой ему во всем помогает.
– Воруют, видать, грешники! – хохотнул Максим.
– Не без этого! – солидно подтвердил гость. – Быва-а-т, что и прилипнет к рукам какая копеечка.
– Не копеечка, а рублик, поди? – ввернул свое слово вошедший Шалфеев.
Иннокентий улыбнулся ему.
– А вам супружница кланяться велела… У нас щас живут! – сообщил он вытаращившему глаза унтеру. – Говорят, голодно в Петербурге стало. Да оне вам обо всем в письме прописали и велели кланяться, – протянул Шалфееву мятый листок бумаги, – я лично с ее слов записывал, – скромно потупился приезжий.
Степан подозрительно оглядел молодого высокого парня и нахмурился.
– И долго диктовала? – поинтересовался у Иннокентия.
– Да всю ночь! – ответил за него Рубанов. – Ступай прочти и придешь потом. Ну, рассказывай дальше, – обернулся к Кешке.
– И вам весточку привез! – полез тот в карман. От маменьки вашей!
– Как? Она в Рубановке? – опешил Максим и выхватил письмо. – Да когда? Давно? – В волнении забегал по комнате. – Чего молчишь? – прикрикнул на друга.
– Болеют они! А прибыли незадолго до моего отъезда.
– Чем болеет? Да что ты жилы тянешь? Язык, что ли, шершавый?!
– Простыли в пути. Хранцуз из монастыря их выгнал… А как в Рубановку приехать, они рассказывали, что в Москве за ранеными ухаживали…
– За ранеными? – присел на лавку Максим. – Рядом со мной была, и не встретились… – расстроился он.
