Буквально на следующий день мадемуазель д’Ирсон сама нанесла визит. Приехала она якобы по делу к де Сентонжу, но когда граф покинул их, даже не обратила на это внимания и с ходу принялась упрекать Рубанова в неверности.
«Ну конечно! Неверность – это прерогатива женщин, – усмехнулся он в нос и с удовольствием обозрел темные круги у нее под глазами. – Я-то спал сном праведника!»
– Моя совесть чиста, как у младенца! – произнес он, но Анжела так не думала, особенно когда случайно заметила под креслом золотую заколку для волос.
– Вот ваша чистая совесть, месье! – зарыдала она, а Максим с удовольствием принялся утешать ее, удивляясь про себя, откуда взялась эта заколка.
«Ясное дело, граф для ажиотажу подбросил!» – сделал он правильный вывод, с упоением целуя мокрые щеки мадемуазель д’Ирсон и ласково гладя ее вздрагивающие плечи и спину.
Выждав столько времени, сколько было положено, по его мнению, для возбуждения всех нервных центров приехавшей гостьи, граф постучал в дверь, извинился и, воскликнув: «А вот и моя потеря, спасибо, что нашли», выхватил заколку из слабых рук Анжелы и быстро вышел.
– Я же говорил вам, что сия вещь принадлежит не мне! – целовал Максим медленно успокаивающуюся Анжелу, подводя ее к софе.
Но, успокоившись, она оттолкнула Рубанова – и со словами: «Боже мой! На кого я похожа», – кинулась к зеркалу и стала приводить себя в порядок. Никаких вольностей больше позволено не было.
Проводив умиротворенную даму, Рубанов принялся упрекать тут же появившегося графа.
– Месье! Женщине из-за вас стало дурно, и она даже чуть не потеряла сознание.
– Не берите в голову, любезный мой Максим Акимович, – скрывая в улыбке иронию, произнес де Сентонж, думая про себя, какой же этот русский еще ребенок…
«Но я сделаю из него мужчину», – пообещал он себе.
– …Коли женщина плачет и устраивает истерику, картинно срывая шляпку или падая в обморок, – не верьте. Она играет! Верить следует только той, которую любите. Так что – ничего страшного.
Я вам уже говорил, что женщины – актрисы. И как опытная лицедейка, мадемуазель д’Ирсон имеет полное право открыто выражать свои чувства. Главное, не принимать их всерьез и быть снисходительным. Могли бы даже подыграть ей, упав на колени и обняв ее ноги…
Ручаюсь, получили бы огромное удовольствие…
– Я и без того получил удовольствие, – буркнул Максим.
– …Нет ничего более приятного, чем переиграть женщину, – цинично усмехнулся де Сентонж и, отбросив фалды фрака, уселся в кресло. Рубановскую реплику он пропустил мимо ушей. – Заклинаю тебя, мой друг… никогда не принимай женские истерики всерьез! Завтра я свожу тебя в одно место, где ты увидишь технические стороны любви и узнаешь, что представляют из себя дамы, – закинул он ногу на ногу.
– Но на завтрашний вечер мы договорились встретиться с Анжелой… – в волнении встал с дивана Максим, – а вдруг она махнет на меня рукой и бросится в объятия верного Бомона?
– Пустое, мой друг! – потер де Сентож сердце и болезненно сморщился.
– Что с вами? – подскочил к нему Рубанов.
– Все в порядке! – отстранил его граф. – Все в порядке… – со вздохом еще раз произнес он и потянулся в карман за таблетками.
Лицо его стало серым и старым.
Рубанов с жалостью глядел на графа.
– Чем я могу помочь вам? – спросил он.
– Только тем, что скрасите мои последние месяцы и отвлечете от смерти.
– От смерти?.. – дрожа губами, повторил Максим.
– Не будем на эту тему, – произнес де Сентонж.
Лицо его медленно розовело после приема лекарства.
– Просто сердце устало жить! – чуть слышно, скорее не Максиму, а себе, сказал он. – А потому и нечего его беречь!..
Вечером следующего дня де Сентонж исполнил свое обещание, и экипаж остановился у резной двери небольшого двухэтажного особнячка.
– Приехали! – Первым ступил он на мостовую и постучал тростью в дверь. – Весьма аристократичный и надежный притон под названием «Экстравагантная любовь», – сообщил де Сентонж и еще раз постучал. – Здесь мне нравится больше, чем в «Замысловатом пороке», – произнес граф, на которого упала яркая полоса света из раскрытой двери, и шагнул внутрь помещения, пригласив за собою Максима.
Щурясь после темноты улицы, Рубанов разглядел несколько молодых женщин, сидящих на диване в центре ярко освещенной залы, и толстую пожилую мегеру, которой де Сентонж, умело скрывая брезгливость, поцеловал жирную лапищу и представил Максима.
Прикладываться к медвежьей лапе хозяйки Рубанов не стал, чем весьма огорчил дамищу, но обрадовал сидящий на диване куртизанский контингент. – Чего господа желают? – не слишком любезно глядя на Максима, прорычала хозяйка и обвела рукой диван.
– Для начала бутылочку несравненной мадам Клико, – с этими словами граф протиснулся в центр шлюшечного цветника и обнял за плечи двух хихикающих дам. – Не стесняйтесь, месье, чувствуйте себя как дома, – обратился он к Максиму, обхватив грудь одной из женщин. – Симона, продемонстрируй гостю ножки,– велел он смазливенькой худенькой девице, сидевшей с краю.
Без всяких эмоций та задрала платье до стройных бедер.
