– Милейший! – обратился к нему князь, непроизвольно схватившись за карман с кошелем. – Мне хотелось бы встретиться с сыном, Григорием Оболенским. Не скажешь, где он?
– Так точно, ваше высокоблагородие, скажу! – вежливо ответил дневальный. – И даже провожу, – пошел он впереди, поднимаясь по лестнице на второй этаж.
– Должно, уставы изучает? – спросил, тяжело дыша и с трудом поспевая за кирасиром, старый князь.
– Да нет! – ответил не умеющий лгать Антип, останавливаясь перед входом в помещение казармы второго эскадрона. – В карты на орехи играет, или на носы… – поджал он ехидные тонкие губы.
– На орехи?! – опешил князь, поймав, как ему показалось, язвительную усмешку солдата. – Или на носы?! – уже добродушно произнес он, решив, что этот с разбойничьей харей вояка шутит.
– Ха-ха-ха! – рассмеялся князь. – Канашка! – Протянул рубль Антипу и ступил в казарму, зажав нос платком.
Каково же было его изумление, когда увидел своего отпрыска и наследника, увлеченно лупящего картами по широкому носу с вывернутыми ноздрями сидящего напротив кирасира.
«Бог мой! Оболенские играют на орехи…» – потрясенно подумал князь, трогая пухлый кошель, плотно набитый ассигнациями.
После встречи с Мари Рубанов стал плохо спать. Просыпаясь среди ночи, вспоминал ее зеленые глаза и благоговейно подносил к губам золотой крестик, который она ему когда-то подарила, вспоминая при этом наказ умирающего отца – отомстить генералу Ромашову, женившись на его дочери… «Да разве она за меня пойдет? – глядел в потолок невидящими глазами и слушал привычный храп спящих гвардейцев. – Она – генеральская дочь! А я стану нищим офицером, разве я ей пара? Но покойный папенька велел жениться!» –засыпая, с улыбкой думал он.
Утром Максим старался не вспоминать о ночных мечтах, занимаясь служебными делами или запоминая параграфы уставов эскадронного и полкового учения. Иногда только недоумевал, размышляя о том, как быстро забыл купчихину дочку, с которой у него вон чего было, и почему никак не может забыть эту худенькую вредную девчонку, смотрящую на него, как на пустое место…
Как-то в казарму влетел вечно зашуганный Синепупенко и передал юнкерам приказ Вайцмана явиться к нему. Оказалось, что на двадцать первое октября тот назначил им экзамены. Оставшуюся неделю юнкера, словно примерные школяры, долбили уставы и занимались выездкой, оттачивая посадку. Даже Оболенский вел трезвый образ жизни, заглядывая не в кабак, а в параграфы уставов; правда, в основном это случалось, когда он быстро хотел уснуть. Благо казарма была полупустая, и им не мешали – женатые кирасиры жили по домам, а холостые пропадали в городе, зарабатывая деньги: кто колол дрова обывателям, кто занимался шорным делом; одни вырезали из дерева ложки, другие варили ваксу – словом, разошлись на вольные работы…
В конце октября начищенные юнкера, сверкая белыми колетами, блестящими пуговицами и сапогами, предстали пред светлые немецкие очи… Блаженно щурясь от предстоящего удовольствия, Вайцман задушевно и по слогам произнес: «Для начала, господа юнкера, займемся пешей экзерсицией!!!»
Присутствующий тут же Синепупенко отметил про себя, как складно барон произнес: пешей эк… эк… сацией… «Почему же мою фамилию выговорить не могет?» Раздумывающего над интересным и злободневным вопросом денщика ротмистр тут же выгнал, чтобы не занимал место – и так в помещении тесно.
«Может, на плац пойти и как следует их погонять? – тоже стал размышлять Вайцман. – Но там уставы неудобно спрашивать! Буду я из-за них еще туда-сюда мотаться…» – решил остаться дома.
Юнкера, матеря про себя командира, по очереди ходили перед ним, высоко задирая ногу и слушая банальные замечания ротмистра: «Игры в носках мало! Ногу выше!..»
«Как пехтуру какую гоняет!» – скрипел зубами Оболенский. Но самые трудности ждали его впереди… Несмотря на то что его папà, узнав об экзамене, преподнес барону дорогую музыкальную шкатулку с четырьмя серебряными херувимчиками по краям, вооруженными золотыми луками, Вайцман долго пытал юнкера вопросами, наслаждаясь мучительными его попытками дать правильный ответ.
Рубанов с Нарышкиным на все вопросы отвечали бойко и без запинки. Приказом от 21 октября мученик Оболенский, а также Рубанов и Нарышкин были произведены в эстандарт-юнкера, еще на ступеньку приблизившись к офицерскому чину.
После нервотрепного экзамена эстандарт-юнкера с гордостью нацепили офицерские темляки на палаши, а дядьки нашили им унтер-офицерские галуны.
– Знаменосец – дело нешуточное! – рассуждали дядьки. – А вот ежели галуны крепко обмыть, то и офицером быстрее станешь, – намекали они.
– В чем же дело, господа дядьки! – обрадовался Оболенский. – На весь второй эскадрон праздник закачу… деньжата имеются, – хлопал по раздутому кошельку. – Вы как на это смотрите, господа штандарт-юнкера? – гордо произнес он их новое звание.
Эстандарт-юнкера смотрели положительно. Нарышкин достал было остатки своих сбережений, но Оболенский отмахнулся, хлопнув тугим бумажником по ладони. У Рубанова за душой не было ни гроша, но он пока не придавал этому значения.
