Весь вечер полковник носился по лагерю, чтобы «случайно» встретить великого князя и передать ему пожелание венценосного брата. Всю ночь второй эскадрон занимался внешним видом юнкеров: чистили их сапоги и пуговицы на колете, чистили сам колет и лосины, тащили мази для лица и давали советы, как лучше и быстрее залечить синяки. Вебер смотрел на них с завистью, а Вайцман просчитывал, кто именно поставил на это место юнкеров, и все указывало на его заместителя. «В последнюю шеренгу надо поставить… – вспоминал он. – Правильно! Чтобы яму не заметили… Да и я виноват – не предупредил… А особливо виноваты их дядьки. Майн Готт! Не так я просил меня отличить!» – укорил Господа.
– Сине… – заорал барон и задумался. – Сане… – еще громче заорал он, уставясь на вошедшего в палатку и в страхе вытянувшегося во фрунт денщика. – Когда ты заменишь свою чертову фамилию?! – несильно, больше для острастки, двинул ему в челюсть. – В пехоту сошлю мерзавца, – затопал ногами. – Быстро позвать ко мне юнкерских дядек! Что, проспал яму?! – заорал Вайцман на вошедшего Егора Кузьмина. – А от тебя только и ждешь какой-нибудь пакости, – грозно глянул на сникшего от этих слов Антипа.
Шалфееву ротмистр ничего не сказал, а просто, посмотрев долгим изучающим взглядом, съездил кулаком по носу.
Знал барон слабые места подчиненных!..
На следующий день, ближе к обеду, робко озирающиеся по сторонам юнкера шагнули в комнату, заменяющую кабинет его императорскому величеству. Около десятка генералов и сановников сидели вокруг стола и о чем-то спорили, потрясая картами – на этот раз не игральными, а местности. Дежурный камердинер, доложив о вошедших, тихо прикрыл за собой дверь.
– Господа! – оживился император, отведя от близоруких глаз простенький лорнет в костяной оправе и спрятав его за обшлаг мундира. – А вот и виновники разгоревшегося спора.
Юнкера, во фрунте, не дыша, выпучившись, ели глазами начальство. У Оболенского от нервного напряжения затряслась нога и несколько раз звякнула начищенная шпора, но он подавил в себе страх и не моргая глядел на мягкий раздвоенный подбородок императора.
Нарышкин боялся потерять сознание и молил Бога лишь об одном: не грохнуться на пол в присутствии государя – тогда конец военной карьере.
Рубанов, стараясь медленно выдыхать воздух, чтобы не было заметно колебания груди, замер и со все увеличивающимся восторгом преданно ловил царский взгляд. «Его видел мой отец, – думал он, – а теперь вижу я, как это мелко – любить или не любить императора, это все равно что любить или не любить Россию… Он, как и Россия, будет всегда, дом Романовых! Уже нет отца, когда-нибудь не станет меня, а мой сын вот так же будет стоять перед своим императором, а после мой внук станет служить своему царю и нашему отечеству…» Восторг просто переполнял его душу, выплескиваясь из глаз величайшей преданностью и счастьем…
Случайно встретившись с ним взглядом, Александр, казалось, прочитал его мысли и благодарно улыбнулся юнкеру. «Падение в яму – пустяк в сравнении с подобной любовью и благоговением! – подумал он. – Именно такие офицеры и создают славу России, а следовательно – и ее императору». Он нежно, по-отечески улыбнулся и, поднявшись с кресла, подошел к юнкерам. Разглядев их побитые лица, жалостливо вздохнул: «Как расшиблись на царской службе, в яму-то падая…»
– Представьтесь! – обратился к Рубанову и, услышав фамилию, на секунду задумался, а затем довольно улыбнулся, вспомнив что-то свое, приятное. Положив руку на плечо юнкера, вымолвил:
– Знавал вашего батюшку… Прекрасный был офицер, но дуэлянт и ругатель каких свет не видывал… – доброжелательно покивал головой и шагнул к Нарышкину, с удовольствием отметив страх, который внушал он, добродушный, мягкий человек.
Затем подошел к третьему юнкеру, сверлящему взглядом его подбородок. Узнав их фамилии, благосклонно призвал служить государю и России, как служили их деды и прадеды. «Ежели бы так же относились ко мне все подданные!» – помечтал он, усаживаясь в кресло.
Генералы молча ожидали его решения.
«Мальчишек следует поддержать! – подумал император. – И так пострадали, а то вон братец мой одним взглядом разорвал бы ребят на части», – посмотрел на Константина, который, забывшись, несколько раз побарабанил пальцами по столу.
Опомнившись, великий князь сконфузился и убрал руки на колени, с еще большей яростью глянув на юнкеров: «Так опозорить меня перед братом и генералами!» – негодовал он, ссутулившись и нависнув плечами над столом.
– Зарыть эту яму пора, ваше величество, – буркнул Константин, глядя в стол, – пока какие-нибудь молокососы шею не свернули…
Щеки юнкеров пошли пятнами.
– А на войне, ваше высочество, ямы и бугры никто равнять не станет, – возразил ему Барклай де Толли. – Маневры следует проводить на трудной местности, в условиях, приближенных к боевым.
