Нарышкин и Рубанов уже поняли, что попали не туда, и с траурным видом молчали…
– Читай, гнида! – услышали на улице княжеский бас.
Затем все стихло… Затем раздалось бряцание шпор, и в трактир вместе с хозяином и Оболенским ввалились трое сияющих и полупьяных кавалергардских эстандарт-юнкеров. Оболенский выпустил ненужного теперь жида и мрачно отряхнул руки.
– Господа! – старательно сдерживая торжество и прикидываясь весьма удивленным, произнес Волынский. – Зачем вы здесь?! – И улыбка заиграла на его нахальном, красивом лице.
Перестав отряхивать руки, Оболенский, сжав зубы, достал бумажник, отсчитал сотню и молча протянул стоявшему рядом Волынскому. Следом за ним полез в карман Нарышкин. С огромной внутренней тяжестью я достал родные свои ассигнации и, не глядя, сунул в руки Шувалову.
– Но написано-то – «Гренадер!!!» – возопил Оболенский.
– Не верь написанному! – нравоучительно произнес Волынский. – Господа! Прошу следовать за мной. – Щелкнул шпорами и повел нас к выходу.
– Самозванец!!! – яростно бросил еврею князь.
Приближаясь к настоящему, а не ложному «Храброму гренадеру», мы увидели несколько фигур, бестолково размахивающих руками, услышали матерщину хозяина и смех остановившихся у трактира прохожих.
– Вот он идет! – увидев Мойшу, зарычал владелец «гренадера» и грозно засверкал единственном глазом, сжав кулаки. – Шутки шутить вздумал! – заорал гренадер. – Отдавай мою вывеску!
– Не бгал ее! – с опаской поглядывая на кулаки, произнес Мойша. – Кто-то пошутить гешил… – скосил глаза в сторону сияющих кавалергардов. –О-о-й! – закрыл он ладонью рот, прочитав вывеску над соседним заведением.
Оболенский минуту щурился, читая надпись, а затем громко заржал, осознав написанное.
– Ай да кавалергарды!.. Во учудили…
Я тоже по слогам прочел ровные свеженамалеванные буквы над трактиром – «…рака у Мойши».
– Моя… моя вывеска! Но писал не я… – бодро произнес еврей. – Сейчас за лестницей сбегаю… – чему-то обрадовался он.
– Нам тоже, господа, нелегко пари далось… – едва сдерживая торжество, произнес Шувалов. – Иконописца за червонец нанимали и сами по лестнице лазили, дабы вывески поменять…
– Да еще краску богомазу покупали, – подал голос Строганов.
– А сколько думали, что написать?! – встрял в разговор Волынский, еще раз с удовольствием прочтя вывеску.
– Ха! – мрачно поглядел на кавалергарда Оболенский. – У нас вон Рубанов сколь хошь вывесок придумает…
– Ну что ж, судари! – обратился я к кавалергардам. – Теперь мы ваши должники…
В карманах опять стало пусто!
Как и обещал, после Нового года Вайцман начал ставить эстандарт-юнкеров разводящими. Служба пошла веселее и легче.
Полная статс-дама разводила часовых вместе с Оболенским до тех пор, пока ему не надоела и он не нагрубил ей. Поплакав, она быстро успокоилась возле громаднейшего кирасира из третьего эскадрона.
За эту зиму Рубанов близко сошелся с Катериной Голицыной. В свободное от нарядов и учений время он часто шел, так как ехать было не на что, в ее гостеприимный дом, угощался там чаем, пирогами, вином, вкусными обедами и светскими сплетнями. В свою очередь, рассказывал о службе и друзьях, о доме, о Рубановке, об умершем отце и матери… – «Надо завтра непременно письмо написать!» – вспоминал он.
В конце января из действующем армии неожиданно приехал князь Голицын. Был он уже не ротмистом, а подполковником, и новенький орден сиял на его груди. В свете князь имел просто бешеный успех… Не успевал он где-либо появиться со своей красавицей женой, как около них образовывался кружок из офицеров, чиновников и дам, с интересом слушавших рассказы о переправе по льду из Або на Аландские острова под начальством князя Багратиона, о схватках со шведами, о героизме русских солдат и, конечно, скромное упоминание о собственной особе в этих баталиях.
Дамы просто млели возле героя, томно глядя в его серые холодные глаза, и, жалея, слегка дотрагивались до висящей на черной перевязи раненой руки. Но княжеские глаза теплели в одном лишь случае, когда взгляд их падал на любимую жену – княгиню Катерину.
Теперь Рубанов реже посещал Голицыных, так как их трудно стало застать дома, а если и заставал, то им было не до него.
– Что, юнкер, скоро корнетом станешь? – спрашивал князь, трепля его здоровой рукой за плечо.
Но Рубанов видел, что мысли князя были рядом с женой, и, чтобы не мешать им, уходил в казарму либо вместе с Оболенским навещал «храброго гренадера» или Мойшу, который радушно принимал их, всякий раз похваляясь, как здорово сэкономил на вывеске.
– Пгедставляете, господа! Стег нехогошее пегвое слово… и получилось пгекгасное название тгактига – «У Мойши». Мне нгавится, – радовался он. – И какая экономия на кгаске и маляге! Окна бы еще как покгасить?! – намекал он.
Оболенский бесился от подобных разговоров, вспоминая проигранное пари.
– Вся гвардия смеется! – хмурился он. – А ему радость – задарма вывеску намалевали…
Завидев кавалергардов, он теперь обходил их стороной, дабы избежать насмешек.
– Рубанов! Придумайте что-нибудь, – просил он Максима, обращаясь к нему на «вы».
