Весь этот месяц у юнкеров только и было разговоров, как бы смыть позор…
«Позор-позором, – рассуждал Рубанов, – а скоро день рождения, и пора свои рублики возвращать!» – усиленно стал размышлять над проблемой, и, наконец, его осенило…
Низко склонив головы над столом, конногвардейские эстандарт-юнкера о чем-то воодушевленно шептались. Если один из них вдруг повышал голос, другие его тут же одергивали. Не слыша привычного шума за юнкерским столом, из кухни выглянул заинтригованный Мойша. «Чего-то пгидумывают! – подергал себя за правый пейс. – Надо сгочно газнюхать…» – подумал он и тихим шагом, стараясь быть незаметным в полумраке трактира, двинулся к друзьям.
Но разнюхать ему ничего не удалось.
Нарышкин заметил рядом с собой на стене огромную тень – это отразился нос трактирщика, и тут же сделал знак замолчать. Повернувшись, увидели безразлично протиравшего стол еврея.
– Господин жид! Быстро исчез на кухню, – велел ему Оболенский.
«Точно! Что-то задумали», – уверился трактирщик и загундосил:
– Это мой тгактиг, где хочу, там и нахожусь! – но увидев грозно поднявшегося князя, решил все-таки смотаться поближе к котлам и кастрюлям.
– На этом, друзья мои, и порешим! – подвел итог Рубанов, убедившись, что соглядатай захлопнул за собой кухонную дверь. – Ты, Серж, – обратился к Нарышкину, – доведешь до сведения кавалергардов суть пари – спор на триста рублей, что до утра просидят в склепе. Тебе, Григорий, ехать на кладбище и подобрать мрачный склеп, в котором покоится старуха. А я, судари мои, поищу ожившую копию почившей старой ведьмы.
На том и расстались.
Взяв у князя денег на извозчика, Рубанов до вечера объезжал церкви, внимательно приглядываясь к нищенкам. Но ни одна из них не вызвала в нем дрожи отвращения. Наконец, случайно, в рядах Никольского рынка, обнаружил нужный объект, от одного взгляда на который у неподготовленного человека стыла в жилах кровь. Это была седая, сгорбленная старуха с большим одиноким зубом во рту. Ее гноящиеся глаза таили мрачную угрозу, а дубленой, в глубоких складках и морщинах желто-серой коже позавидовал бы любой мертвец… И пахло от нее, как от разложившегося трупа.
Она была пьяна, и Рубанов, с трудом сдерживая брезгливость, целый час объяснял найденной ведьме, что от нее требуется.
– И выпивка будет? – шамкала она, недоверчиво всматриваясь в конногвардейца.
– Будет, бабушка! – устало твердил он. – Только не спеши, дождись, когда они бутылки достанут, а после выпить и спроси! – в сотый раз объяснял бестолковой старухе. – Да гляди не проспи!
– Што я, дура, што ли, выпивку прошпать?!
– Сиди и жди меня здесь, – велел ей Рубанов и отправился к Мойше на встречу с друзьями.
Довольный Нарышкин ждал уже там, а Оболенский еще не приехал.
– Ну что? – поинтересовался у друга Максим.
– Все нормально! – радостно ответил тот. – Клюнули… И знаешь, где их встретил? В «Гренадере», – задал вопрос и ответил на него Нарышкин. – Нам Бог помогает, а может – дьявол, – уточнил он, – сегодня ночью они как раз свободны…
– А вдруг Гришка склеп не подберет, – заволновался Рубанов.
– Легок на помине! – воскликнул Нарышкин, увидев входившего князя.
– Всю ночь спать не будет, – кивнул Максим на вившегося возле них трактирщика.
– Запросто может лопнуть от любопытства, – поддержал его Нарышкин.
– Не знаю, как сам, а нос-то – точно… – рассмеялся Рубанов.
Подошедший Оболенский, отогнав шпионистого еврея от стола, сообщил, что всё в порядке.
– Кавалергарды по соседству пьют! – махнул рукой в сторону «Храброго гренадера» Нарышкин.
– Сейчас им склеп и покажем, – обрадовался князь и поглядел на опять суетившегося рядом еврея. – Как муха, вьется жид! Мойша! Скажи: кавалергарды… – и заржав, направился на выход.
К двенадцати ночи закутанную в белую простыню старуху поместили в склепе, хорошо замаскировав ее в темном углу, и отошли за памятник суворовскому генералу.
– Ну и бабуленция! – вздрогнув, покачал головой Серж.
– Ежели у кого из них запор, – кивнул в сторону воображаемых кавалергардов Максим, – то точно вылечится… – И закрыл рот собравшемуся заржать князю, услышав крадущиеся шаги и мягкий звон шпор.
– Господа! Похоже, здесь!.. – услышали они неуверенный голос Волынского, остановившегося перед входом в склеп.
Тяжело вздохнув, Шувалов огляделся по сторонам: бледный лунный свет, слабо освещавший кресты, мрамор памятников и шумевшие под ветром деревья не особо обрадовали его. «С нами крестная сила!» – незаметно перекрестился он и, стараясь подбодрить друзей, встряхнул загремевший бутылками саквояж.
– Сейчас и выпьем с покойницей! – пошутил юнкер, заметив, как от его слов побледнели Волынский и Строганов.
Губы их беззвучно шептали молитвы.
Еще разок на всякий случай перекрестившись, Строганов шагнул к двери и надавил на нее плечом. Заскрипев несмазанными петлями, дверь с трудом распахнулась, и юнкера уловили затхлый запах подземелья. Запалив толстые свечи, спустились по скользким ступеням вниз, осветив полустертую надпись и овал женского лица.
– А-а-а-п-ч-хи! – медведем рявкнул Строганов и услышал, как кто-то из друзей испуганно лязгнул зубами.
