– Известно, что холоп живет сытным харчем да ласковым словом, – все не мог успокоиться тот, – а не как Данилка, людей начал мучить да мордовать, нет, так нельзя!
– Понятно, понятно, господин староста, – взял деда под руку Рубанов. – Дела у меня, сам знаешь, уезжать со дня на день пора…
– Ваше благородие! Проводим по высшему разряду… – полез обниматься староста.
– Ну-ну! – подталкивал его к двери Максим. – Работай честно и все будет хорошо… У крестьян не воруй!..
Последние слова Рубанов сказал напрасно…
– Да разве ж я когда?.. Да у меня! – остановился уже в самых дверях Изот. – Да разве этих сиволапых обманешь?! Эт они читать – дураки, а считают лучше петербурхского академика… Возьми нашенских стариков… Их вокруг пальца не обведешь, нет! Все помнят! Зарубки на дереве поставят, каждую копеечку учтут – палочками, камушками, кругляками овечьими – но все у них будет учтено и подсчитано!..
– Иди ты?!. – то ли удивленно, то ли давая совет Михеичу, произнес Максим.
– Вот те крест! – уже с крыльца заверил бывший лесник.
– Фу-у! Уморил… – блаженно растянулся на диване Максим и принялся еще раз пересчитывать деньги.
Но долго этим приятным времяпрепровождением заниматься не пришлось… В дверь нерешительно постучали, и на недовольное «войдите» в комнату неуверенно шагнула Ольга Николаевна. Стеснительно постояв и нервно хрустнув пальцами, она поправила на плечах шаль и уселась в кресло. Максим принялся безразлично разглядывать потолок, не переменив положения и лишь убрав в карман деньги. «Чего ей надо! – с раздражением подумал он. – Никак один не останешься!»
– Сынок! – с любовью глянула она на него и опять нервно хрустнула суставами пальцев. – Прости меня! Я очень перед тобой виновата…
Услышав эти слова, Максим с изумлением в глазах медленно опустил ноги на пол и уставился на мать. Та зябко передернула плечами и продолжила:
– …И перед тобой, и особенно перед твоим отцом! – Она закрыла лицо ладонями и, посидев так минуту, отняла их от лица и хриплым, задушливым от волнения голосом заговорила вновь: – Я все поняла… все! Нет мне прощения!.. Но я любила его… да, да, – заторопилась она, словно кто-то пытался перебить ее или зажать рот ладонью, – любила, но не вынесла одиночества!.. Трудная это доля, – задумчиво посмотрела на сына, надеясь найти в нем понимание, – быть вечно одинокой, не каждой дано это выдержать! – тихим голосом говорила Ольга Николаевна, быстро перебирая и теребя концы шали. – Перед Акимом Максимовичем я отчитаюсь там, – указала глазами на потолок, – на небе! А у тебя прошу прощения тут, на земле! – попыталась она подняться с кресла и обнять Максима, но он отгородился от нее рукой и взглядом…
Ольга Николаевна сразу сникла и осела в кресле. Плечи ее безвольно обвисли, словно шаль лежала на них непомерным грузом. Лицо поначалу напряглось, но затем болезненно сморщилось и враз как-то постарело и осунулось. Она тяжело, по-старушечьи, выбралась из кресла и, ничего больше не сказав, скрылась за дверью.
Когда Максим стал старше и умнее, ему часто виделись материнские безвольные плечи, покрытые пуховым платком, осунувшееся лицо, а сердце разрывалось от тяжелой шаркающей походки уходящей от него матери…
Он порывался вскочить и догнать ее, обнять и еще хоть раз, заглянув в родные глаза, увидеть в них безмерную любовь и нежность – материнскую любовь и нежность! – и еще хоть раз ощутить прикосновение ее ласковых теплых рук, ее пальцев, нежно перебирающих его волосы, но этого было не дано ему больше!!!
Утром 1 ноября, провожаемый малочисленной своей дворней, еще по-темному Рубанов собирался отправиться в Петербург.
На этот раз Ольга Николаевна первой вышла попрощаться с ним и долго ждала, наблюдая, как сын с задумчивым видом проверяет бричку, хотя ехать ему в ней лишь до Чернавки, а далее на перекладных.
– Лукерья передала, что поутру ты велел закладывать возок, – обратилась она к сыну, – а я так и не успела по-душам поговорить с тобой, – грустно и одновременно ласково смотрела она на Максима.
Нянька, видя что мать прощается, оттащила в сторону Агафона, попытавшегося обратиться к барину.
– Ты сильно переменился, сынок, – с каким-то удивлением во взгляде окинула она рослую фигуру этого стройного красивого юноши в военной форме и ахнула в душе, вспомнив, каким недавно он был маленьким, худым и непослушным, но зато, как любил ее…
«Заметила наконец-то перемены!..» – иронично подумал Максим и ничего не ответил.
– …Стал таким гордым и недоступным! – продолжала мать. – Но что бы ты ни думал обо мне, я любила и люблю тебя, как и прежде, и прошу… – спазм на секунду перехватил ей горло, она обернулась, будто хотела кого-то попросить о помощи, но тут же взяла себя в руки и успокоилась, хотя только внешне, – прошу принять сей образок, – она робко глядела на сына, и взгляд ее умолял принять этот дар. В дрожащей руке ее на тонкой золотой цепочке покачивался небольшой круглый образок Спасителя. – Он сохранит и помилует тебя от всех бед, а я стану бесконечно молить его об этом!..
