— Где же это тебя черти носили, будь ты трижды неладен! — сгоряча напустился он, хотя минуту назад мог броситься на шею первому встречному, кто сообщил бы о благополучном возвращении Саши.
— Нечего сказать, хорошо друга встречаешь… — шутливо попрекнул Саша.
Дима обессиленно опустился на стул.
— Дать бы тебе по морде, да жалко — полморды всего осталось. В зеркале видел себя? Щеки запали, подбородок клином. Болел, что ли?
— Ладно уж… — засмущался Саша. — Ни в чем я не виноват. Не знал, что стряслось, в Ашхабаде был.
— В Ашхабаде? При чем тут Ашхабад? Авария почему произошла?
Загадочная авария волновала многих на заводе, всех тех, кто дорожил его честью, для кого исследовательская работа стала призванием в жизни.
— Думаю, шины тут ни при чем, хотя ничем этого подтвердить не могу, — ответил Саша. — Исчезли они. Как в воду канули.
— Тогда что, если не шины?..
Лицо Саши опечалилось, стало сиротски-трогательным. Очень уж тяжело воспринял он трагическую смерть Апушкина, язык ворочался с трудом, да и не хотелось почему-то вдаваться в область предположений, чтобы не возвести на человека напраслину.
— Да не выматывай ты душу, христа ради! — чуть ли не взвыл Дима.
— По всей видимости, заснул шофер. На него жара несносная тяжело действовала, бывало, с трудом с дремотой боролся даже после нормального отсыпа. От этой поездки он всеми силами отбояривался, — может, чувствовал, бывает такое, что не следовало бы ему отправляться в такую даль, — но прямо сказать — не поеду — не посмел: дисциплина для него, танкиста на войне, превыше всего была. Пока я с ним ездил — все сходило как нельзя лучше. Балачками отвлекал, за баранкой частенько сидел, режим держал строгий. А без меня… — В глазах Саши появилась хмурая застень. — Эх, мужик был… Настоящий, надежный. А семьянин! А отец!.. С какой нежностью Феликса и Демьяшку своих вспоминал!
— Но ты-то где запропастился?
— Я же сказал — в Ашхабаде был. Узнали мы в гараже, где базировались, что на ашхабадской автобазе накрылись наши шины — отслоение протектора, и Апушкин, ну, шофер запаниковал: на чем ездим? Еще в кювет сыграем. А у меня какие мысли завертелись? Горим со своим ИРИСом. Ну и махнул в Ашхабад для выяснения. Три дня ушло, пока шины вырвал. Не дают — и все, гарантию требуют на замену. А потом началось хождение по мукам с отправкой. У нас же что ни город, то норов, что ни республика, то свои порядки, подчас несуразные. Сунулся в аэропорт — не берут — чье-то местное распоряжение, на вокзал — говорят, багажом с собой можно, а товаробагажом — нет. Три дня убил, пока уговорил большой скоростью отправить. И сразу в Ташкент. А там меня как мешком из-за угла…
— Но ты хоть выяснил, что с ашхабадскими покрышками?
— Выясним, когда распотрошат. Думаю, скорее всего, какая-то сволочь схалтурила. Попался длинный протектор, ну и присобачил ударами молотка. А волнишка осталась, под ней, естественно, пузырь воздушный образовался. Покатилась шина — покатился и пузырь.
— И отодрал протектор, как клин, — продолжил вполне допустимую версию Дима.
— В точности этого диагноза, естественно, я не уверен. Был бы уверен — сразу телеграмму отбил бы.
Допив остывший чай, Саша торопливо оделся — надо было идти на завод отчитаться перед директором.
Появление у Брянцева имело для Кристича неожиданные последствия: директор отобрал у него пропуск, и «воскресшего из мертвых» неделю не пускали на завод, чтобы отдохнул и отоспался. Только на восьмой день перешагнул Саша порог проходной.
За два месяца его отсутствия на территории завода произошли кое-какие изменения. Небольшого домика, где помещался институт рабочих-исследователей, не было и в помине, на этом месте рыли котлован. Давно поговаривали на заводе о том, что институту предоставят две просторные комнаты в новом корпусе, туда же вроде должны были перевести и лабораторию, но в это верилось и не верилось: слишком часто переселялись отделы в новые здания и почему-то всегда получалось, что отделу, занимавшему одну маленькую комнату, оказывалось потом тесно в трех больших, он начинал отвоевывать у других жизненное пространство, все распределение нарушалось, и институт, как необязательное приложение к заводу, по-прежнему ютился в старом помещении.
Кристич повернул направо, где высилось отстроенное четырехэтажное здание с чисто вымытыми стеклами — свидетельство того, что оно уже заселено. Прошелся по коридору, читая трафареты на дверях: «Лаборатория истирания», «Динамические испытания», «Пластоэластические испытания», «Полярограф».
Вот, наконец, за конструкторским бюро новых шин — ИРИ. Но о том, что институт помещался в этой комнате, догадался раньше, чем увидел трафарет, — даже через плотно закрытую дверь пробивался гул голосов, перекрываемый визгливым тенорком Целина.
В огромной светлой широкооконной комнате было человек тридцать. Все знакомые, все свои, наиболее активные ребята, на которых держался институт.