В зале между тем нарастал шумок. Брянцев обратил внимание на то, что из ряда в ряд сидящие с краю передавали какие-то фотографии, предварительно просмотрев их. Удивление, смущение, гнев, а то и злорадство читал он на лицах. Фотографии дошли до первого ряда, затем их передали Тулупову.
— Пусть Брянцев объяснит, что это значит! — потребовали из зала.
Поднялся Тулупов.
— У меня есть предложение, — сказал он, — самоотвод товарища Брянцева принять и поручить заводскому партийному комитету разобраться в этой ерунде. — Кивком он указал на фотографии, лежавшие на столе.
Однако из зала снова послышался голос:
— Пусть сейчас объяснит! Принародно! Нечего тут темнить!
Мельком взглянув на растерявшегося Брянцева, Тулупов поднял руку.
— Товарищи, вы прекрасно знаете, что все персональные дела прежде всего рассматриваются первичной партийной организацией. Не будем нарушать установленный порядок.
Брянцев продолжал ловить на себе изучающие взгляды и ничего не понимал, кроме того, что под него подвели торпеду. Но какую? И кто?
Когда счетная комиссия принялась подсчитывать голоса, а участники партийной конференции направлялись в зал смотреть кинофильм, Тулупов отыскал в фойе Брянцева и повел за собой. Они долго искали в коридорах Дворца культуры свободную комнату, но, как на грех, это оказалось не так-то просто. В студии изобразительного искусства шли занятия, из-за двери другой комнаты доносилось нестройное пение, в спортзале было шумно. Наконец-то обнаружили пустое служебное помещение, и Тулупов, заперев дверь, вручил Брянцеву таинственные фотографии.
— Для будущего семейного альбома, — пошутил мрачно.
Брянцев с удивлением принялся рассматривать фотографии. Он и Леля целуются у входа в Симферопольскую гостиницу. Он преподносит Леле гладиолусы в Ялтинском порту. Они в ресторане. Внизу ироническая фраза: «Директор шинного завода испытывает свои шины», с обратной стороны — прикрепленное скрепкой письмо. Пробежал глазами первые строчки. «Родной мой, единственный, произошли большие события…» Переметнул взгляд на конец письма. «У меня такое чувство, что нашла дело по сердцу. „Но стоит ли на время?“ — задашь ты законный вопрос. По-моему стоит, потому что неизвестно, сколько это время продлится. Мало ли какой очередной сюрприз приготовит нам судьба».
— Ну? — нетерпеливо спросил Тулупов.
Брянцев беспомощно развел руками.
— Вот что, Алексей Алексеевич, — продолжал Тулупов, — я вам мораль читать не собираюсь. В письмо я заглянул и понял, что это давно, серьезно и прочно. Надеюсь, не ошибся?
— Нет… Очень серьезно и очень прочно.
— Как вы мыслите дальнейшее?
Брянцев коротко поведал о семейных делах и заключил не без сожаления:
— Выпустили бы эту торпеду чуть позже, было бы в пустой след.
— Было бы, — согласился Тулупов. — А теперь станут говорить, что жена ушла, потому что муж уличен в измене. И тут ничего не докажешь. Руководителю недостаточно быть правым, надо еще уметь выглядеть таковым.
— Да-а, — огорошенно протянул Брянцев. — Бывают такие ситуации, что «истину, похожую на ложь, умей хранить сомкнутыми устами, иначе срам невинно обретешь».
— Шекспир?
— Данте. Но вот кто организовал слежку?
— Пожалуй, тут торчат уши Карыгина. Знаете, что мне кадровик сажевого сказал? У них фотографом работает племянник Карыгина, некто Харахардин. Две недели назад он как взбесился — потребовал срочную командировку в Ялту с тем, чтобы собрать якобы материалы об отдыхе рабочих на взморье. Не дали. Так он за свой счет рванул.
— Хара-хар-дин? — Брянцев напряг память. — Стоп, что-то знакомое. Так это ж он умудрился получить письмо для Карыгина! Ну и скорпионьи повадки…
— Об-мель-чал Карыгин. Вконец, — с брезгливой интонацией проговорил Тулупов. — Умный, казалось бы, мужик, а ощущение времени утратил начисто. Выстрел, который в не столь далекие времена мог сразить наповал, теперь способен разве что только ранить. Но рана, приходится признать, получилась рваная, так просто не заштопаешь. Ишь, додумался — по рядам пустил в расчете на широкую огласку. А у самого алиби — с невинным видом на глазах торчит в первом ряду. В первосути своей он все же мерзопакостная личность.
— Стоит ли штопать, Тихон Рафаилович? — устало обронил Брянцев.
— Стоит. Чтобы вы могли остаться на своем посту. Кто будет расхлебывать кашу, которую вы заварили с антистарителем? А с «чертовым колесом»? Кстати, оно еще вертится?
— Вертится.
— Ну вот. Кто все это будет доводить до победного конца? Кто? Да я трупом лягу, чтобы вы на заводе остались. Так что — никаких демобилизационных настроений. Ну, а что положено — получите сполна. Тут уж не взыщите…