Целин замолчал. Молчал и Брянцев. Он думал о том, что, где бы он ни работал, кем бы ни работал, он постоянно должен побуждать у людей жажду творчества. Даже не во имя технического прогресса. Во имя прогресса личностных, духовных качеств. Ибо без этого прогресса не может быть достойного будущего. Ни у человека, ни у человечества. По счастью, природа наделила его способностью выявлять людей одаренных, и его призвание — помогать им, идти рядом с ними в бой за новое, которое хоть и не сразу, хоть с трудом, но все же опрокидывает старое, отжившее, рутинное.
— А почему вы не интересуетесь результатами моей поездки? — как бы ненароком спросил Целин.
— О, простите, Илья Михайлович, выскользнуло из головы, — смутился Брянцев. — Я ведь, честно говоря, сонный. Полночи телефонил.
Целин раскрыл свою заветную папку. Он терпеть не мог портфелей. Предрассудки живучи, а у него с комсомольских времен антипатия к портфелям — считал их неотъемлемым атрибутом закостенелых бюрократов, — и, хотя портфель давно уже стал предметом первой необходимости для всякого должностного лица, постоянно ходил с заурядной картонной папкой. Даже подаренный к пятидесятилетию портфель с трогательной монограммой «От рабочих-исследователей» стеснялся носить. Спрятал его в шкаф, показывал, как дорогую реликвию, а своему обыкновению не изменял. Только менял папки, когда они принимали совсем уж непрезентабельный вид.
— На Днепропетровском шинном наши антистарители не испытывали, — рассказывал Целин. — Там продолжают работать на импортных материалах и утверждают, что от добра добра не ищут. Вот когда их прижмут, уверен — возьмутся.
— Блестящее начало, — иронически отозвался помрачневший Брянцев.
— А вот на заводе у Перфильева испытали, но результаты скрывают, потому что глазам своим не верят. Считают, надо повторить опыты. Но это, как вы понимаете, еще год. Кроме того, мне кажется, они опасаются поднять голос против НИИРИКа. Зато на ярославском проверили, и результаты там блестящие. При мне уже письмо заготовили, просят всего-навсего… знаете сколько? Триста тонн, нашего, сибирского! Во как! Намерены заменить им дорогостоящий парафин, чтобы…
— Постойте, постойте, — прервал Брянцев. — Не могли они его испытать. Когда я там был, они только еще раскачивались. Правда, Честноков обещал. Но для испытания на светопогодное старение нужно сто двадцать — сто восемьдесят солнечных дней.
— А-а, слушайте их больше, — досадливо поморщился Целин. — Очки вам втирали. Вы разве не знаете ярославцев? Они ж дипломаты! А у дипломатов, как известно, слова служат для того, чтобы скрывать свои мысли. И дела тоже.
— Этому они у вас научились, Илья вы этакий Михалыч, — поддел Брянцев, втайне радуясь такому повороту событий. — Вы ловчили с ними, теперь они ловчат с вами.
Целин великодушно простил Брянцеву эту шпильку.
— Говорят они одно, а делают другое. К испытаниям ИРИСа-1 они приступили сразу же, как только мы отправили его. К моменту совещания в партгосконтроле испытания были в разгаре, и сказать что-либо по этому поводу, а тем более выступить в нашу защиту они не могли — тоже глазам своим не поверили. Знаете, что они установили? — Целин выжидательно сощурился.
— Ну вот, пошел экзаменовать, — вышел из терпения Брянцев. — Видели?.. Слышали?.. Знаете?.. Откуда мне знать?
— За сто восемьдесят дней, в течение которых образцы пролежали у них на солнце, резина не только не состарилась, но даже улучшила свои прочностные показатели. Вышло так же парадоксально, как с бетоном: чем старше, тем моложе. Прочнеет с годами.
— У нас не было таких результатов, — заметил Брянцев не без сожалеющей нотки в голосе.
Целин смущенно потер лысеющее темя.
— Были, Алексей Алексеевич! Только мы, чтоб гусей не дразнить, показали в отчете коэффициент старения 0,90 — будто на десять процентов резина все же постарела. А на самом деле прочность ее улучшилась аж на пятнадцать процентов! У ярославцев аналогичный результат. Потому там и решили применить ИРИС-1.
— Ну черти! — беззлобно выругался Брянцев, не столько рассерженный тем, что его обманули, сколько обрадованный, что испытания все же ведутся. — А меня, как мальчишку, разыграли: не знаем, не пробовали, Целин все засекретил, никаких карт нам не открывает.
— Честноков и вправду не знал, главный — тоже, — попытался выгородить ярославцев Целин. — Вел эксперименты Юлий Фомич, ну, Кузин, но к вашему приезду он не имел окончательных результатов. Образцы еще предстояло выдерживать, по меньшей мере, два месяца.
— А что на дне вашей шкатулки с сюрпризами? — нетерпеливо спросил Брянцев, зная по опыту, что самое интересное и значительное Целин приберегал напоследок, на десерт, так сказать.
— До дна далековато, — самодовольно протянул Целин. Прицельно посмотрел на Брянцева. — Я уже в Киев смотался.
— В Киев? Когда же вы успели?
— Самолетом. Кстати, Алексей Алексеевич, бухгалтер, как и следовало ожидать, выдал деньги на проезд в жестком плацкартном, но, надеюсь, вы мне утвердите самолет? — Целин любил иногда покичиться своей скаредной расчетливостью, считая это достоинством.