Как-то приехала в детдом женщина, милая, с ласковым голосом. Только родимое пятно на лице портило ее — большое, на полщеки. Долго ходила по комнатам, присматриваясь к детям, потом увидела малыша, самозабвенно истязавшего гармонь, подошла, по голове погладила, конфет в ладошку сунула. Когда ушла, Сашу вызвал к себе директор и сообщил, что мать нашлась. «А где она?» — «Так ты ж ее видел. Что конфеты дала. Завтра придет за тобой». Слишком смышленым был малец, чтобы поверить в такое чудо, но тетенька понравилась, да и возможность покинуть детдом была заманчивой. Он так бурно выразил свой восторг, что ни у кого не осталось сомнения: поверил.
Увезла Сашу Юлия Прокофьевна в свое село Дерябино, и зажил он там вольной жизнью. В школу ходить стал, товарищей новых завел. Юлия Прокофьевна работала телеграфисткой, достатка была среднего, но Саше ни в чем не отказывала, откармливала, отпаивала молоком, и вскоре он из заморыша в такого битючка превратился — всем мамам на зависть. А казалось бы, с чего? Харчи самые простые — картошка да молоко. Возвращаясь из школы, Саша рьяно принимался за хозяйство. Хворосту насобирает, двух уток покормит, картошку почистит старательно, чтобы лишнего с кожицей не срезать, глазки повыколупывает. Придет мать — в избе чисто, тепло. Гармонь купила. Старую ливенку. Дедок один нашелся, частушки играть научил, а еще — «Глухой неведомой тайгою…».
Все шло как нельзя лучше, но на четвертый год счастливого Сашиного житья решила Юлия Прокофьевна выйти замуж. Увидел Саша ее избранника и взгрустнул. Очень уж суровый человек и как из деревяшек выстроганный — и голос скрипел, что телега несмазанная, и ходил прямой, негнущийся, как будто заместо хребта у него кол был вставлен, и глядел одеревенелыми глазами. В этих-то глазах и прочитал Саша свой приговор.
Два дня лила слезы Юлия Прокофьевна, а на третий отвезла сына в детдом — не захотел «деревянный» жениться на ней с приемышем, да еще неизвестно от кого рожденным, — потом беды не оберешься.
Саша уже кончал седьмой класс, когда вызвал его к себе директор, сказал, что сестры объявились.
Смутно вспомнилось Саше: стоят возле него две девочки, одна побольше, другая поменьше, та, что побольше — с жидкой тюрей в мисочке. Сунет в рот ложку меньшенькой, ложку ему, запричитает по-взрослому: «Бедные мои сиротушки, как же нам без мамки теперь…» Положил директор перед Сашей две фотографии. Девчата. Смазливенькие и какие-то разные. Черненькая и беленькая. Черненькая уже видно барышнится, а беленькая его лет. Ничего ему не подсказали эти фотографии, ни в чем не убедили. Директор повернул их обратными сторонами. «Лиза Кристич», «Катя Кристич», — прочитал Саша, опять-таки не испытав радости. Только подумал умудренно: «Чего не бывает на свете. Может, в самом деле сестры нашлись». Посмотрел на фотографии повнимательнее — черненькая девочка вроде чем-то на него похожа — губастенькая, лоб высокий, брови раскидистые над большими удивленными глазами. «В гости зовут, — сказал директор. — Поедешь?» — «А если они чужие?» — усомнился Саша. До сих пор ему не приходилось делить людей на чужих и родных — все чужие были. Саша подходил к ним с другой меркой: хорошие и плохие, добрые и злые, грубые и ласковые, люди, с которыми приятно общаться и от которых хочется быть подальше. «Чудной ты, парень. Сестры нашлись. Понимаешь — сестры! — вразумлял директор. — Это же самые близкие люди! Больше у тебя никого на белом свете нет». — «У меня и мать находилась»… — мрачно буркнул Саша. «Ты ее не суди, — директор погрозил пальцем. — Ради приемного сына от личного счастья не откажешься. Она и так для тебя много сделала, четыре года скрасила. Для твоего возраста — это четверть жизни». — «Поеду, ладно уж», — решил Саша. Захотелось директору угодить, да и девчонок посмотреть в натуральную величину. Отчего бы и нет? Может, стоит с ними водиться, хотя никаких решительно чувств к ним не испытывал, — одно лишь любопытство двигало им.
На вокзале его встретила Лиза, да так встретила, что у него сразу душа оттаяла. Целовала, обнимала, плакала, смеялась и так отогрела мальчонку, что все его сомнения — всамделишная сестра или нет — улетучились бесследно.
Впервые попал Саша в большой город, и все здесь было ему в диковинку. И троллейбусы, и трамваи, и обилие цветов. Цветы всюду: вдоль тротуаров, во дворах домов, на балконах, на окнах.
Лиза горделиво шла рядом, держа брата, как маленького, за руку, и тараторила, тараторила без умолку. Она была старше Саши на пять лет и многое помнила из того, что не мог помнить он, — ему не было и трех, когда эвакуировались из Умани и когда при бомбежке эшелона погибла мать — осколок снаряда врезался ей в горло. Словно предчувствуя беду, она написала на спинах детей имена и фамилии химическим карандашом, пояснив: «Развиемось якщо — потим до купы не зберемось. А так я вас завжды знайду. Це як метрика».
Предусмотрительность матери помогла Лизе найти со временем Катю, а потом и Сашу.