Обретя опору, Карыгин все свои помыслы и действия подчинил одной цели: добиться максимального влияния на заводе, приобрести устойчивый авторитет, заполучить побольше сторонников. Даже метод собеседования при оформлении на завод, был разработан им с дальним прицелом. Разыгрывая роль вершителя судеб, Карыгин прежде всего обрушивал на головы посетителей широкий ассортимент самых неожиданных, даже каверзных вопросов, чтобы ошарашить человека, повергнуть в смятение, выбить из колеи.
Сидит «изучаемый», напрягает память, вспоминая, к какому сословию принадлежал дедушка или как назывался уезд, где родилась бабушка по линии жены, и, естественно, ответы его четкостью не отличаются.
Карыгин крутит головой, горестно вздыхает, долго думает, устремив на посетителя неподвижный взгляд, потом загадочно бросает:
— У нас, видите ли, не просто шинный завод. У нас еще экспериментальные лаборатории, а это, как вы понимаете…
Когда посетитель, решив, что надежда попасть на завод рухнула, поднимается с мыслью поскорее унести ноги, Карыгин снисходит: берет отложенные в сторону документы и нарочито размеренным тоном тянет слова, которые дважды перевернут душу, пока человек дослушает их до конца:
— Ну как мне с вами быть? Мое дело — как у сапера: ошибаться не дозволено. Объективные данные у вас неважные, по всем формальным признакам нам не подходите, но, черт побери, вы внушаете мне доверие.
У посетителя создается впечатление, что Карыгин берет его в виде исключения, оттого что сочувствует, оттого что хочет помочь. Он уходит, испытывая благодарность. Хороший начальник попался. С виду суровый, но душевный, отзывчивый.
Никто о такой психологической обработке не знал и узнать не мог — не станет же человек рассказывать, что принят на завод в виде исключения, только из милости.
Не раз Карыгина пробирали на собраниях за надменность, за барство, за то, что секретарша его подолгу держит людей в приемной, — все было тщетно. Карыгин своим особенностям не изменял и перевоспитываться не собирался. Однажды он даже решил показать зубы, дабы впредь критиканы поостереглись общипывать его. Воспользовавшись тем, что рабочий Удальцов, всенародно накричавший как-то на него на собрании, совершил прогул, Карыгин подсунул под горячую руку прежнему директору Лубану приказ об увольнении Удальцова. Пока спохватились да пересмотрели дело, разобиженный рабочий с завода ушел, и замысел Карыгина оправдался: люди почуяли, что с ним шутки плохи. Зато другой раз, оставшись замещать Лубана, Карыгин отдал на премии половину директорского фонда. Сия акция была оценена, и окончательно переломила отношение коллектива к Карыгину — надежный мужик, умеет карать, умеет и поощрять.
Только Брянцев выказывал неприязнь к своему заму, иногда сдержанно, а иногда не церемонясь. Карыгин подозревал, что Брянцев знает о нем больше, чем остальные, и втайне мечтал о том дне, когда неуемному директору свернут голову, возможно, не без его помощи.
Узнав, что семья Заварыкина перевезена на квартиру директора и пожар погашен, Карыгин решил предпринять контрмеры. Он ходил по кабинетам райкома, горкома, горисполкома, согласовывал какие-то свои малозначащие вопросы, а перед уходом как бы невзначай говорил примерно такое:
— Лихо товарищ Брянцев вставил фитиль городским руководителям, лучше и придумать невозможно — вот какой я сознательный, ради благополучия рабочего человека в одну комнату переехал. — И советовал: — Надо обуздать Брянцева, а то и взнуздать, чтобы впредь неповадно было подобные коники выбрасывать.
Мало того, Карыгин упорно доказывал, что поступок Брянцева — логическое завершение проводимой им линии задабривания рабочих, игры в демократию, линии, которая ведет свое начало от создания института рабочих-исследователей. Слишком большую роль отводит он общественности. Засим следовал устрашающий прогноз: «Это может привести к пагубным последствиям — завод перестанет быть управляемым».
Когда Карыгину возражали, он вытаскивал из своей колоды меченых карт главный козырь.
— А разве коллектив завода не вышел из повиновения, когда отказался выполнить требование Москвы перейти на гостовскую технологию?
В этой фразе все продумано, каждое слово отточено: «старая» заменено «гостовской»; «отказался перейти на старую технологию» — ничего страшного, а «отказался от гостовской» звучит как крамола; «игнорировал требование Хлебникова» — ну и что? — «института» — задумаешься, а «игнорировал требование Москвы» — это уже настораживает и даже возмущает.
Было над чем подумать городскому начальству после разговора с человеком, прошедшим большую жизнь, постигшим ее премудрости.