Его взлет никого не удивил. Он был молод, умен, деловит и самоуверен. Перед такими, как он, широко открывалось будущее, таким предоставлялись все возможности проявить себя в полную меру. Был Карыгин незаурядным оратором и прекрасным полемистом, мог, не заглядывая в тезисы, гладко, без запиночки сделать двухчасовой доклад, легко, как бы походя, опрокидывал в спорах оппонентов, не упуская при этом возможности еще и поглумиться над ними. К тому же Карыгин умело подбирал кадры, избегая как угодливых глупцов, так и строптивых умников — предпочитал тем и другим надежных середняков. Вдобавок весьма поощрял всякого рода шептунов и сигнализаторов, потому что сам без зазрения совести прибегал к подобным методам.
Постигнув искусство стремительного продвижения, Карыгин научился маневрировать, ловчить и даже лгать почем зря, чтобы закрепиться на занятых высотах. Рапортовал об окончании сева, не закончив его, об уборке хлеба — не убрав его, и подписывал победные реляции о конце сева, когда он был в самом разгаре, а об уборке урожая — когда хлеб еще стоял на корню. Подписывал не моргнув глазом. Людей, которые позволяли себе увидеть в этом очковтирательство, вызывал в кабинет и… Нет, он не ругал их, не грозил им. Он наставлял, причем снисходительно-отечески: «Эх, зелены вы, молодой человек. Даже для внутрирайонной дипломатии зелены, а уж для межобластной — и подавно. Наш рапорт другие области подхлестнул, шевелиться заставил. Сев мы закончим. Раньше или позже — не столь уж важно. Важен политический смысл нашей акции. Это понимать нужно».
С особым удовольствием подписывал Карыгин соцобязательства, всегда смелые, громкие, широковещательные, неизменно привлекавшие внимание вышестоящего начальства. Впечатление эти документы производили внушительное, и никому никогда не вздумалось проверять их выполнение. А проверили бы — ну и что? Ругнут один на один без оглашения в печати — и дело с концом. Беспроигрышная лотерея. Хвальба на миру, срам — с глазу на глаз. Не упускал Карыгин и случая изобрести какой-нибудь почин. В любом почине видел он великий смысл. Пусть это была даже борьба за чистоту улиц, за сбор металлолома и озеленение города. И не так стремился он осуществить задуманное, как выступить с новоявленным сообщением в печати. Истинное удовольствие испытывал он потом, когда читал, что такой-то трудовой почин подхвачен другими. И сколько раз бывало: почин в области давно заглох, а в соседних областях его только берут на вооружение, и слава зачинателей продолжает светить отраженным светом. На языке Карыгина это формулировалось так: «В месте падения камня поверхность воды уже успокоилась, а всплеск от него продолжает слышаться, а разбегающиеся круги от него продолжают видеться».
Но настал момент, когда почва зашаталась у него под ногами. Он просыпался в холодном поту с ощущением неотвратимого краха.
Судьба все же обошлась с ним милостиво. Его сняли с руководящего партийного поста и предложили административно-хозяйственную работу по своей основной специальности, даже не вынеся взыскания. Однако в металлургическую промышленность Карыгин не вернулся. Не вернулся по двум соображениям: стаж работы был маловат, чтобы занять подходящую должность, да и кусок хлеба это не легкий. В конце концов выбрал производство полегче, а город подальше от тех мест, где закатился, — Сибирск. Здесь долго думали, в качестве кого и куда его пристроить, чтобы не очень ущемить морально, и направили на шинный завод заведовать кадрами. Несколько лет сидел он затаившись, выжидая того часа, когда все вернется на круги своя и он сможет выползти из своего прибежища, вновь — чем черт не шутит! — объявиться в качестве лидера. Жизнь вел замкнутую — сам ни к кому и к себе никого. Разговаривал только с женой, и то во хмелю. Он и трезвый мрачен — ни складки лица, ни губы его не приспособлены к улыбке — улыбка растворялась в иезуитском оскале, — а во хмелю даже страшен. Он не буянил, не кричал. Уставится только в одну точку и твердит остервенело сквозь зубы:
— Ничего, придет мое время! Меня еще вспомнят! Меня еще позовут! Такими, как я, не разбрасываются!
Но шли годы, а о нем не вспоминали, его не звали. И тогда он сам исподволь стал напоминать о себе. Поначалу на заводе. Лекцию выпросит прочитать, доклад сделать. Чтобы завоевать репутацию человека деятельного, активного, вступил в Общество по распространению научно-политических знаний. В лекторах испытывалась нужда, и сему обстоятельству обрадовались — докладчик надежный, безотказный, почти что штатный. С этой поры Карыгин стал желанным человеком в заводском партийном комитете — опыт как-никак большой, целой областью ворочал, не грех с ним посоветоваться, поднабраться ума-разума.
Понемногу и в райкоме партии к нему привыкли. Солидный, рассудительный, начиненный житейской мудростью человек. А что слетел в свое время — так попробуй разберись почему. Он виноват или объективные обстоятельства, порожденные суровым, напряженным временем?