— Признаюсь, да! — Тулупов снял пиджак, с маху бросил его на диван. — Но вам-то чего вожжа под хвост попала?
— У меня отвращение к интриганам.
Тулупов пересел в удобное, располагающее к непринужденной беседе кресло и заговорил с искренностью в голосе:
— Алексей Алексеевич, давайте потолкуем по душам о ваших делах.
— Охотно, если у вас есть… — Брянцев обхватил себя руками за плечи.
— …душа?
— …если есть такое желание.
— Есть. Накопилось.
— Даже?
— Представьте себе.
— А зачем нужно было копить? Заскребло от чего-либо — почему не выяснить сразу? Для живого общения мы почему-то не находим ни времени, ни желания.
Взятый Брянцевым тон — разговаривать на равных — не понравился Тулупову. Как-никак он секретарь райкома, лицо первопрестижное. Да, прав Карыгин, что рядовой секретарь парткома завода с этим директором не справится. Здесь нужен человек недюжинной воли, масштабно мыслящий, такой, как Карыгин.
— Алексей Алексеевич, вы напрасно взяли на себя смелость поучать меня, — амбициозно заявил Тулупов, прицелившись в Брянцева немигающими глазами.
— А вы почему? — не спасовал Брянцев. — Как-никак я лет на пять старше вас, по партийному стажу, кстати, тоже. Жизненный опыт, профессионализм приходят с годами, кресло, в которое нас сажают, тут ни при чем. А у нас как порой получается? Доверили вчерашнему рядовому работнику высокий пост — и он уже занесся. И ума, и знания жизни вроде сразу прибавилось, и дальновиднее всех стал, и прозорливее…
Слова Брянцева задели Тулупова за живое, однако он не стал вступать в полемику, чтобы не разжигать страсти. Но и замять эту тему не счел возможным.
— Выкладывайте, какие у вас лично ко мне претензии, — потребовал сухо.
— Вы применяете недопустимый метод — нажим. Мы не впервой добавляем кандидатов к списку, однако ж никто нам это в укор не ставил. И между прочим, ни один сукин сын в партком пока еще не пробирался.
— Вы предвзято относитесь к Карыгину. Почему? — Тулупов, похоже было, стал понимать, что Брянцев действовал решительно, потому что имел на то немаловажные причины.
— Я много знаю о Карыгине плохого, хотя, увы, ничего не могу доказать. Потому и не дал формального отвода. А вот в разговоре с глазу на глаз — могу.
Брянцев принялся рассказывать о теневых сторонах биографии Карыгина, поведал историю его падения.
Тулупов не усидел на месте, нервно зашагал вдоль длинного стола, торцом приставленного к письменному. Живой, порывистый в движениях, он не научился еще придавать своему лицу непроницаемое выражение, свойственное большинству многоопытных руководящих деятелей. Оно отражало напряженно работающую мысль и потому понравилось Брянцеву.
— Зря, зря, Алексей Алексеевич, не поставили меня об этом в известность раньше, — с упреком проговорил Тулупов, когда Брянцев закончил свое повествование.
— Нашему контакту вы почему-то противились, да и приходить с такой телегой… А другого повода не было.
Тулупов молчал. Он думал о том, что теперь ему делать. Запросить соответствующие организации? Если сведения подтвердятся, как будет выглядеть он, секретарь райкома? А просто вычеркнуть Карыгина из числа людей, на которых опирался, забыть о нем — значило бы спрятать концы в воду, проявить малодушие. Нет, придется запросить. Он обязан знать о своем подопечном решительно все.
И вдруг, как это случается в минуты обостренного раздумья, действия Карыгина, в чистоплотности которого Тулупов до сих пор не сомневался, предстали перед ним совсем в ином свете. Все помыслы его, все действия, конечно же, сводились к тому, чтобы любой ценой выкарабкаться на арену.
Бывает, что весы, на которых ты оцениваешь значимость людей, в один миг меняют свое положение. Перевешивавшая чаша резко устремляется вверх, и обратного хода ей уже нет. Так случилось на сей раз. На этих весах Карыгин вдруг стал для Тулупова невесомым, а Брянцев обрел вес, притом немалый. В оракуле, играющем роль благородного, надежного советчика, Тулупов увидел карьериста и проходимца, а человека, которого собирался укрощать и обуздывать, впервые воспринял как крупного руководителя, действующего по самым строгим законам совести.
Остановился посредине кабинета, потер виски и посмотрел на Брянцева совсем по-другому — с искренним сочувствием и проникновенно. Перед ним сидел уставший, хотя и старавшийся этого не показать, человек, и ничего, кроме признательности к этому человеку, оградившему его от серьезной ошибки, он уже не испытывал.
Посмотрел на часы. Был первый час ночи.
— Не пора ли по домам, Алексей Алексеевич? Говорят, последнее время вы совсем от дома отбились.
«Опять говорят… — с горечью отозвалось в сознании Брянцева. — Представляю себе, как измолотят меня, когда будут разбирать персональное дело об уходе от жены. Тут уж пощады не жди…»
Позвонил диспетчеру, попросил к подъезду машину.
В длинном, затихшем на ночь коридоре только одна дверь оставалась открытой — в приемную замдиректора по кадрам. Услышав звуки шагов, Карыгин выглянул в коридор.
— Тихон Рафаилович, можно вас на минутку? — В его голосе проскользнула заискивающая нота.