— Да нет уж. Полночь, — неприязненно обронил на ходу Тулупов.
На площади перед заводоуправлением стояла дежурная трехтонка. Брянцев легко перемахнул через стенку кузова и расположился на скамье. Тулупов постоял перед распахнутой дверцей кабины и тоже полез в кузов.
Замелькали огни фонарей вдоль шоссе. Всего пять лет назад здесь не было ни шоссе, ни троллейбусного и автобусного движения. Рабочие добирались до завода кто трамваем, кто пешком. И вот уже проложено шоссе, да такое, что даже в кузове грузовика не ощущаешь толчков.
Въехали в город. Навстречу рванулась широкая, хорошо освещенная улица с бульваром посредине, затопленным одуряющим запахом ночных фиалок.
Чем был озабочен секретарь райкома, Брянцев не ведал, но чувствовал, что его одолели невеселые думы, — о том свидетельствовала глубокая складка, залегшая меж бровей.
«Все дальнейшее — дело его совести, — метнулось в голове Брянцева. — Расковыряет он эту историю до корня или спустит на тормозах».
Подъехали к широкооконному дому, занимающему целый квартал. Пожимая Брянцеву руку, Тулупов крепко тряхнул ее, и Алексей Алексеевич понял, что приобрел друга. Понял также, что в лице Карыгина приобрел врага. Беспощадного, непримиримого. Теперь он будет пакостить почем зря, не считаясь ни с соображениями этики, ни с доводами рассудка.
На память пришло охотничье правило: медведя надо класть наповал, потому что раненый он особенно опасен.
Вызов в Госплан Федерации был для Брянцева непредвиденным — экономисты не успели подготовить материалы к вечернему самолету, пришлось отложить вылет на следующий день.
Брянцева это вполне устраивало. Вечером Василий Афанасьевич наловил великолепных озерных раков, они тоже полетят в Москву. Раки там — сущая диковина, а Леля очень любит их — на Дону это было привычное лакомство.
— Не задохнутся? — спросил Алексей Алексеевич, принимая от шофера огромную корзину.
— Вы что! Я их сухим мхом переложил, в такой упаковке с ними и пять суток ничего не станется.
Брянцеву и верится, и не верится, что это так. Рыболовам он вообще не доверяет, а Василий Афанасьевич — заядлый рыболов. Выдастся свободное время — айда на реку, что летом, что зимой, и пока рыбки не добудет, домой не вернется. Своеобразный он человек, Василий Афанасьевич. Заботливый, преданный, мягкий, но и достоинства не теряющий. Невзлюбит кого — возить не заставишь. Хлебникова повозил две недели и запросился в парк. И вежлив тот был, и перерабатывать не заставлял: привез на совещание — домой отпускал, чтоб не ждал как другие, по три-четыре часа у подъезда, но делал это не потому, что жалел, а ради рисовки — вот, мол, какой я непритязательный и простой.
Что-что, а отличать естественную простоту от простоты напускной Василий Афанасьевич умел, и малейшая фальшь претила ему. Потому и к Брянцеву привязался, что был тот всегда самим собой. Не ладилось у него что, муторно на сердце — крути баранку и помалкивай, а ежели все в ажуре — и сам наговорится досыта, и его разговорит. Бывало и такое, что совета спрашивал. И ничего удивительного в этом Василий Афанасьевич не видел. Оба шинника, только один делает шины, а другой на них ездит. Сидит рядом Брянцев, и душа шоферская ликует: своего человека везет. Ничего ему от директора не нужно: ни квартиры — свой домик есть, ни премии — шоферам никакие премии не начисляются, но старается он изо всех сил. И знает Василий Афанасьевич куда больше того, что полагается знать шоферу, — при нем Брянцев не только служебные разговоры вел, но и письма до востребования доверял получать.
Отдавая директору в аэропорту берестяную кошелку, затянутую обрывком старой рыболовной сети, Василий Афанасьевич знал, кому предназначаются раки, и позволил себе похвалиться:
— Самых больших отобрал и широкозадых.
Самолет на сей раз опоздал — непогодь задержала его в Свердловске, — и Алексей Алексеевич добрался до Сивцева Вражка только в половине девятого утра. Позвонил на всякий случай, хотя знал, что Леля уже ушла на работу, а Валерка в пионерском лагере, и, чуть подождав, отпер дверь ключом, который возил с собой.
Выложив членистоногих страшилищ в ванну, поворошил их, облил водой из шланга. Раки оживились, зашуршали, стали расползаться, и Алексей Алексеевич засмотрелся на них. Подобрал экземплярчики Василий Афанасьевич. Вот будет довольна Леля!
Войдя в комнату, Алексей Алексеевич раздвинул шторы, сбросил плащ, положил его на спинку кресла и сел отдохнуть. Эта комната всегда вызывала у него чувство умиротворения и успокоенности, настолько все было в ней мило. Уютный старинный диван, образующий полукружье, столик на трех соединенных воедино львиных лапах, два кресла по его сторонам, пианино в углу. На нем — бисквитного фарфора бюсты Моцарта, Вагнера и Доницетти. Торшер с затейливым абажуром, сделанным руками Лели, дополнял убранство этой комнаты.