Но сейчас ему не до города. Он видит знакомые по описаниям, по фотографиям, по киножурналам улицы и здания, но видит только глазами. Сердца они не затрагивают, сердце занято другим: что с Кристичем и почему произошла авария? Мысль о гибели Апушкина он от себя гонит. Не хочется верить в трагический исход. Тлеет надежда, что произошло недоразумение, кто-то что-то перепутал при телефонном разговоре. Слабая надежда, но он цепляется за нее.
Такси затормаживает у больницы. Взяв инициативу в свои руки, Хлебников идет вперед, о чем-то осведомляется у привратника и направляется в глубь двора. Брянцев шагает бездумно. К реальности он возвращается, только завидев здание морга. Его легко узнать по приземистости, мрачности и высоко расположенным окошкам.
— Я подожду здесь, — с просительной интонацией говорит он, не совладав со смятением, похожим на страх, но Хлебников неумолим.
— Но, но, без сантиментов. Прибавьте шагу. Надо кончать с этой затянувшейся неопределенностью.
— Не понукайте, пожалуйста, — дает волю накопившемуся раздражению Брянцев. — Приберегите ваш неистовый темперамент для притерпевшихся сотрудников института.
— Но вашего Кристича, если он там, я не опознаю, — дает резонную отповедь Хлебников.
Вошли в полутемное помещение. Служитель ведет их в самый дальний угол, где лежат два неопознанных трупа. Запах тут тяжелый, специфический, и Брянцев невольно сдерживает дыхание. Черт побери, почему так стучит в висках, почему кружится голова? Ведь он навидался смертей на войне. Да, навидался. Но то была война. Там смерть — повседневное, неизбежное явление. А этой смерти можно было избежать…
Служитель неторопливо стаскивает простыню, и Брянцев внутренне сжимается. Но нет, не Кристич. Почти мальчишка. Второе мертвое тело — бородатый смуглый мужчина.
Хочется вздохнуть полной грудью — затеплилась надежда, что Кристич цел и невредим, но легкие отказываются вобрать насыщенный тленом воздух.
Апушкин лежит в другом углу. Брянцев старается не смотреть на него и не может. Сильное, мужественное лицо солдата. Даже смерть не исказила его, не стерла выражения отваги.
— Хороший человек был, — скорбно вздохнув, говорит Хлебников и добавляет с откровенной враждебностью: — Надо ж так: всю войну прошел и погиб не за понюх табаку из-за чьего-то недомыслия…
Сказать Брянцеву нечего. Пожалуй, на месте Хлебникова он был бы так же беспощаден.
Хлебников бросает на Брянцева мимолетный взгляд: ну как, мол, довольно с тебя? — и уходит.
В списках этой больницы Кристич не числится, а в других его не может быть — с травмой попал бы сюда или на крайний случай сюда сообщили бы.
Теперь автоинспекция.
Причина катастрофы? Пока не выяснено. Инспектор, выехавший на аварии — их произошло три в разных местах, — еще не вернулся. Где находится машина? На 112-м километре. Выставлен ли пост? Да, выставлен, приказано ничего не трогать.
«Но где Кристич? Не может же человек сквозь землю провалиться… — тревожно рассуждает про себя Брянцев. — Остается надеяться, что все станет ясно на месте происшествия».
Душно. Нещадно палит солнце. С непривычки больно глазам, их приходится щурить, и это вызывает сонливость. По обе стороны дороги, сколько ни охватывает взор, сплошняком тянутся хлопковые поля. Ни деревца, ни холмика, глаз остановить не на чем. Если бы не ощущение тревоги, усиливавшееся по мере приближения к месту аварии, Брянцев заснул бы. Хлебников, сидящий рядом с шофером, уже клюет носом. Ему волноваться нечего, ему заранее все ясно.
Машина пожирает пространство на все увеличивающейся скорости. Сотый километр… Сто пятый… Сто седьмой… Хлебников уже не дремлет, всматривается вдаль. Дорога становится волнистой, теперь она идет по краю небольшого холма и постепенно забирает вверх. Справа склон. Сто одиннадцатый, сто двенадцатый… Поворот, еще поворот, и вот внизу, метрах в тридцати от шоссе, перевернутый грузовик со смятой кабиной. А колеса где? Машина разута.
Таксист затормаживает «Волгу», и Брянцев бежит по склону. Никакого поста нет и в помине. Одна машина. Но, подбежав ближе, обнаруживает под кузовом орудовца — он укрылся в тени от палящего солнца. Подходит и Хлебников.
Орудовец, молодой парень, с миндалевидными угольно-черными глазами, решительно ничего не знает — его забросили сюда только утром. Машина была в таком виде, как сейчас. Покрышки сняты вместе с ободами. Кем? Кто его знает. Может, шофером какой-нибудь проходившей мимо машины. Удивляться нечему, на шины голод. Кристич? Какой Кристич? Подобрали одного, отвезли в больницу. Что охранять здесь — непонятно — кабина смята, мотор разбит.
Снова неопределенность, снова никаких данных для выводов. А Брянцеву нужна ясность. Полная ясность. Не в состоянии он больше блуждать в лабиринте гнетущих догадок.
— Шины, значит, были хорошие, если их украли, — высказывает он спасительное предположение.
Орудовец не дает разгореться этой последней искорке надежды.
— Чичас всякий украдут. Шина лысый ходит. И снимали, наверно, ночью, когда не видать, какой она.
Брянцев резко поворачивается и идет к такси. Хлебников следует за ним.