Заметив опасность, Середичи на дороге действовали четко и грамотно. Буян даже узнал кое-кого — Глиппи, третья по силе Ворожея соперничающего клана, по странной прихоти наголо обритая длинноногая девчонка лет тринадцати, и Мрожек, гибкий, ловкий, один из лучших в округе по борьбе без оружия. Остальных — стайку девчонок и мальчишек лет по одиннадцати-двенадцати — Буян видел впервые.
И тут оказалось, что Творитель не зря терзал свою новую “боевую копию”. Инстинкт намного опередил сознание.
Мир перед глазами Буяна странно и одномоментно изменился. Только что он видел обычную картину — ольха, красноплодка, прямицы, даже ко-пьерост. За ветвями просвет — и там, в просвете, фигурки Середичей. Теперь — все обычные, обыденные предметы вроде стволов, веток, кочек и тому подобного обратились в блёклые серые тени. Чуть отчетливее видны были люди — нежно-розоватые плоские силуэты. Зато магия проявилась как на ладони.
Над головой Глиппи стремительно сгущался, стягиваясь из ничего, ярко-золотистый нимб, и Буян знал, что несколько мгновений спустя этот нимб превратится в поток испепеляющего всё и вся огня, нацеленный в него, Буяна. Мрожек тоже не терял времени — со всех сторон к нему тянулись пламенно-рыжие нити, а руки юноши быстро-быстро творили из них некое подобие боевого фантома. Невольно Буян почувствовал уважение к этому Мрожеку — в клане Твердислава подобное умели только сам вождь да ещё Джейана Неистовая.
Рефлексы оказались быстрее магии.
Глиппи ещё только готовилась, разорвав круг, пустить как из пращи заряд своего яростного пламени в голову отвратной ведунской твари, а Буян уже перекатился через левое плечо, враз оказавшись на самой обочине. Мрожек лихорадочно размахивал руками, но и он опаздывал, безнадежно опаздывал.
Буян уловил чей-то вскрик:
— Да как же мы его-то не учуяли?!
Розовые силуэты задергались, затрепыхались,
холодно блеснули белые росчерки коротких мечей и кинжалов (клан Середы был богатым кланом, мог позволить себе иметь боевое железо чуть ли не на семилетних мальчишек, в то время как Твердисла-вичи обретали заветное оружие, лишь достигнув тринадцатилетия) — белые росчерки совершенно неопасной для него, Буяна, стали. Серой броне — это что камню детская стрела.
“Убей! Убей! Убей! — молотами стучало в голове. — Убей! Они ведь напали первыми! Ты можешь спастись, только если убьёшь их всех! Сам! Не до-жид аясь, пока убьют тебя!”
Тело действовало само. Ему достаточно было одного лишь неосознанного желания Буяна выжить, несмотря ни на что.
Любое бытие лучше небытия, наверное^ подумал он в тот момент.
Он перекувырнулся вторично — и за его спиной радостным пламенем заполыхал копьерост, в который Глиппи всадила очередной пламенный шар. Кто-го кинулся на Буяна с мечом, помогая себе при этом истошным воплем; меч не мог пробить серой брони, рассчитанной на то, чтобы выдерживать удары магического оружия, но Буян об этом начисто забыл. И отмахнулся — не глядя, тыльной стороной ладони, точно зная, что со своей новой силой он просто отшвырнёт глупца в сторону.
Однако его тело, дар Ведуна-Творителя, как оказалось, имело на сей предмет собственное мнение. Стальные когти сами по себе внезапно вывернулись, их острия оказались нацелены в совершенно иную сторону — и не слишком даже сильный удар Буяна вогнал все пять стальных серпов глубоко в живо набежавшей несчастной жертве.
По серой чешуе быстро-быстро заструилась человеческая алая кровь.
Буян вырвал когти из раны, все ещё не слишком хорошо понимая, что произошло. Почему правую лапу так вдруг стало жечь и что это за золотистое
сияние расползается вокруг его правой же ладони и запястья?
И лишь когда завопили и завизжали девчонки, а розовый силуэт выронил бледную молнию меча и молча повалился наземь, до сознания парня дошло содеянное.
“Великий Дух, я же убил!”
Это было сухо и информативно. Не более. В горячке схватки не до эмоций. Они приходят много позже и, как правило, ночью, когда никто не мешает совести.
Сделав своё дело, когти тотчас же приняли прежнее положение.
Буян замер, недвижный, парализованный внезапно нахлынувшим ужасом. Умом он понимал, что его сейчас убьют и это будет хорошо; и ужас пришел отнюдь не от осознания близости хонца. Наоборот. Он внезапно испугался, что и теперь, после такого, он опять останется жить.
Третий удар Глиппи попал в цель.
Буян заорал, ничего не видя и не соображая от боли. Казалось, огонь охватил его всего, целиком и без остатка. Он покатился по земле, по сочной траве, покрывавшей обочину, пытаясь сбить, сорвать, загасить это беспощадно пожирающее его пламя, однако боль лишь усиливалась, и внезапно через неё пробилось даже нечто вроде успокоенности — ну вот и всё. Наконец-то.
А потом рядом вдруг возникла Ольтея.
