Да хера с два. Мне сносит голову раньше, чем я успеваю это понять. Даже собака, бросившаяся на меня, не останавливает. Острые зубы на мгновение впиваются в кожу, прокусывая плотную джинсовую ткань. До моего уха доносится тихий скулеж, стоит мне отпихнуть от себя животное с силой и заорать на всю квартиру:
— Отдай мне чертовы таблетки!
Лена, мать, отец, дед — они все здесь, сосредоточились в одном человеке. Гадливо смеются, радуются моему падению, ждут. Смыкаю на шее деда свои пальцы, буквально вбивая спиной в стену.
— Ник…
«Очнись», — едва слышимый шепот в голове.
— Ненавижу тебя, — слышу шипение в ухо от матери. — Боже, как я тебя ненавижу. Почему ты не сдох при рождении?
Сжимаю пальцы крепче, трясясь от ярости. Сердце бешено стучит в груди, словно пытается проломить грудную клетку. Пульс зашкаливает и темнеет в глазах, но я все равно их вижу, слышу и чувствую.
— Наследник семьи Воронцовых должен терпеть боль, — раздается насмешливый голос деда, и его образ смазывается, проявляя знакомые черты Елены. Тетка хмыкает, оскалив свои идеально ровные белые зубы, которые мне хочется выбить к чертям собачьим.
— Давай же. Или трусишь? — выдыхает она, поддаваясь вперед. — Убей, покажи нам, кто ты.
Я почти ничего не чувствую и не слышу. Кто-то тянет мою штанину, скулит, рычит, пищит. Издалека доносится кашель с хрипом, а короткие ногти царапают меня сквозь ткань плотного свитера, который намок от пота.
«Очнись, пожалуйста. Вернись ко мне».
Голоса смешиваются в единый шум. Мой отец смотрит в глаза безмолвно, как делал всегда. Мы с ним похожи. Тот же, те же черты лица, затаенная боль где-то внутри. Он тоже когда-то потерялся, провалился в глубокую яму, наполненную смердящей грязью дрянной семьи Воронцовых, и не сумел выбраться.
— Прости, я не справился.
Его губы двигались почти бесшумно, но я понял все без слов. В тот день папа смотрел на меня точно так же, словно просил прощения за все. Не помог, не защитил, не был рядом. Родители должны оберегать и защищать своих детей, а единственный, кто мог это сделать — предпочел просто умереть.
«Ты слышишь? Никита, я люблю тебя».
Меня будто сунули под пресс. Он все сильнее и сильнее давил, сдавливал грудь, заставляя подниматься к горлу огромный ком из сплетенных эмоций. Сильный укол в боку заставил разжать дрожащие пальцы. Смаргиваю странную влагу. Все образы родных унесло дымкой воспоминаний, а голос Дианы в голове стал отчетливее.
Она тоже была моей ответственностью. И я не справился, только все испортил. Причинил боль, разрушил наши отношения собственным бессилием перед зависимостью. Барбитураты не принесли мне успокоения, лишь отстрочили неизбежное. Я снова облажался. Прости, Ди.
«Я люблю тебя. Ты ведь знаешь это?»
Блажена с трудом вдыхала воздух, пытаясь отодвинуться от меня. Животный ужас исказил ее лицо. До меня дошло осознание: за чертовы таблетки, валяющиеся сейчас где-то на полу, я едва не убил человека. Невинную девушку, которая пыталась помочь мне. Достучаться, спасти.
— Не подходи, — сипло выдохнула она, стоило мне протянуть к ней руку. — Не надо.
Одна за другой соленые капли потекли из глаз. Я даже не понимал этого. Задохнулся от боли, разорвавшей грудь, оседая на пол и с трудом выдыхая:
— Прости.
Теряя сознание, равнодушно отметил, что, возможно, умираю. Передозировка барбитуратами работала отменно. Не нужно быть врачом, чтобы почувствовать ее. Крик Солнцевой и лай ее собаки донесся до меня сквозь плотную вату. Я задыхался, мое сердце перестало справляться. Оно не выдержало нагрузок, дав сбой в работе.
Интересно, а в аду меня будут ждать?
В этот раз больница встретила меня нерадужно. После оказания первой помощи первое, что я услышал, очнувшись в палате:
— Кто это? Симпатичный.
— Галь, че, дура? Нарик очередной, нашла чем восторгаться, — презрительно отозвался кто-то издали.
Голова раскалывалась, казалось, будто у меня болит каждая клетка тела. Ужасно хотелось пить, губы потрескались, а в голове с трудом задерживалась мысль дольше пяти секунд Мне хотелось умереть. Затем я медленно приходил к осознанию, что ад на Земле — вещь тоже неплохая. Во всяком случае, демоны в белых халатах были ничуть не лучше.
— А-а-а, очнулся, красавчик, — надо мной нависла молодая медсестра. Она поправила катетер, разглядывая меня с легкой презрительностью во взгляде. Симпатичная, лет двадцати пяти, в идеально сидящем халате на стройной фигуре.
— Я живу? — хрипло выдохнул я, с трудом сглатывая и щурясь от слепящего яркого света ламп, который словно отражался от белых стен.
— А что тебе сделается? Такие, как ты, не дохнут, — с тихой ненавистью произнесла девица, отворачиваясь.
— Помогла бы, — вяло отозвался я, закрывая глаза и слыша возмущенный крик:
— Идиот совсем, еще сидеть из-за вас!
