Когда тебя привозят после передозировки в реанимацию с приступом, то ты почти ничего не запоминаешь. Бесконечные лица, какие-то голоса. Врачи задают вопросы, ты отвечаешь, однако ничего из этого невозможно вспомнить. Просто нет сил и даже желания. Затем меня перевели в отделение токсикологии. Суровые медсестры, ремни, которыми тебя привязывают к кровати, и печальные лица соседей по палате — это встретило меня в обычной городской больнице.
Никаких цветов на столе, регулярных улыбок, обещаний помочь, как в прошлый. Здесь пациенты раздражали врачей даже тем, что обращались с каким-нибудь вопросом. Некрасивая сторона той части медицины, так похожая на изнанку жизни любого наркомана. Вокруг меня царили уныние, печаль и тоска — именно та атмосфера, к которой я стремился все эти месяцы. Еще совсем немного, можно было дождаться окончательного психического сдвига, дабы все закончить.
— Ты хочешь отсюда уехать? Мы можем перевести тебя в частную клинику.
Я рассеянно вертел в руках телефон. В больнице запрещалось читать даже «непроверенную» литературу. Она могла нанести вред, а уж о телефонах и смартфонах говорить нечего. Мой сосед Костя каждый день читал толстую книгу русских сказок, лишь бы отвлечься от желания быстрее выписаться. Мы почти не говорили. Только успели познакомиться, сообщить причину попадания в это место, а затем дальше сосуществовали в одном пространстве, почти не пересекаясь.
— Нет.
Рома втянул носом воздух, с силой сжимая кулак. Кажется, я довел его до ручки. Еще бы, ведь их отдых с Аней накрылся по моей вине. Собственно, весь Новый год прошел в беготне по больнице ради меня одного. Приятно, хотя глупо. Лучше бы принесли еще пару-тройку пачек барбитуратов, дабы я мог закончить начатое.
— Может, тебе что-нибудь принести? — задала вопрос уже Аня, кладя свои руки на плечи Ромы и вставая позади него. От ее легких поглаживаний Сташенко чуть расслабился, прижимаясь спиной к своей девушке, будто ища у нее защиты от моего вселенского похуизма в сложившейся ситуации.
— Нет, — вновь ответил я, беспорядочно тыча пальцем в сенсорный экран. Под визги хрюшек я запускал катапульты с птичками, выбивая очки.
Хрю-хрю, ви-и-и.
— Никита.
Бах-бах, хрю-хрю.
— Никита!
«Ви-и-и» — это с визгом полетела моя жизнь куда-то в пропасть. Я вздрогнул, когда Рома со злостью выхватил смартфон у меня из рук, рявкнув:
— Твою мать, ты можешь уделить мне свое царское внимание?!
— Рома, тише, — попыталась привести его в чувство Аня, обнимая со спины Сташенко. — Помни, что говорил Гриша.
Сташенко тяжело дышал, пытаясь привести дыхание в норму. Но мне не хотелось его спокойствия. Пусть орет, чего нет? Вон медперсонал уши греет у стенок, собравшись на скандал. Их все любят. У них тут каждый день бесплатный цирк и экшн в одном флаконе. То домой просятся. То истерику в кабинете врача закатывают. Одна вчера пыталась сбежать из окна на простыне, теперь привязана к кровати и ходит на утку.
Люблю это место. Почти психушка. Только каждый второй знает, где достать спайс по дешевке, и никаких Наполеонов через две палаты.
— Рома, фу, Рома, сидеть, — насмешливо потянул я, намеренно издеваясь. Нет, мне не было стыдно.
Убойная доза лекарств не действовала так, как осознание своей никчемности. Если ты уже на дне, чего еще можно бояться? Я потерял все: любимую девушку, друзей, Федю с Василисой. Теперь оставался последний оплот: человек, заменивший мне несуществующего брата. Которому почему-то еще было на меня не плевать.
— Ты этого не сделаешь, — хрипло выдохнул Сташенко, прикрывая глаза и сжимая Анину руку. Она тоже смотрела на меня. Устало, печально, с какой-то затаенной болью, словно я убивал их своими выходками.
Да бросьте уже, хватит страдать! Жил до этого один, проживу снова.
— Что именно? — поинтересовался я, откидываясь на спинку кожаного диванчика в коридоре.
Мимо проходили пациенты, а за ними — точно военный конвой — медсестры. Я с равнодушием отметил, что сегодня смена Ноны Владимировны — суровой дамы за пятьдесят с копной рыжих крашеных кудрей на голове и неизменной помадой цвета моркови. Она любила орать на всех, кто пачкал едва помытый пол, и ругалась так, что уши в трубочку сворачивались. Пару раз я даже попросил ее повторить на бис.
Подозреваю, она меня ненавидела больше остальных. Не зря вечно величала «паршивой овцой среди молодежи».
— Не выведешь из себя опять. Хоть и очень стараешься, — тихо ответил Рома.
«Нарик? Диана, нарик?! Господи, я говорил тебе, что эти отношения до добра не доведут!»
Егору Загорскому было чем крыть. В тот день, когда я увидел Диану в последний раз, она только молчала. Стояла передо мной такая бледная, измученная болезнью и очень печальная, пока ее брат распинался вовсю в палате. Не знаю, зачем Илья поднял свои связи, чтобы пропустить их ко мне. Я не хотел этого. Не нужно было ей видеть меня таким.
«Зачем?» — тихо спросила она одними губами.
— Потому что я — наркоман. Зависимый, отброс. Не знала? С добрым утром, — сообщил я ей, указывая на дверь.
