Разрушенные полностью

— Так нормально? — спрашивает он, отпуская мою руку и расстилая одеяло на песке. Он ставит коричневый бумажный пакет и кладет руки мне на бедра.

— Я не сломаюсь, — ласково говорю я ему, хотя мне нравится ощущать на себе его руки — их силу, комфорт и безопасность — это простое касание дает мне все три вещи.

Он садится позади меня, обхватывает мои ноги своими и притягивает к своей груди, крепко обнимая. Он прижимается губами и подбородком к изгибу моей шеи и вздыхает.

— Я знаю, что ты не сломаешься, Рай, но ты была чертовски близка к этому. Знаю, что ты сильная и независимая и привыкла все делать сама, но, пожалуйста, позволь мне сейчас позаботиться о тебе, хорошо? Мне нужно… мне нужно, чтобы ты позволила мне сделать это. — Он завершает свою речь поцелуем, прижимаясь к моей коже, но не двигая губами, просто держит их так, чтобы я могла чувствовать тепло его дыхания и царапанье щетины.

— Хорошо, — бормочу я, глубокий вздох, срывающийся с моих губ и боль в животе напоминают мне, что нам нужно поговорить. Поднимаю подбородок к солнцу и закрываю глаза, радуясь теплу, потому что внутри себя по-прежнему ощущаю холод.

— Просто скажи это, — говорит он мне с раздражением в голосе. — Я чувствую, как ты напрягаешься, притворяясь, что твой разум не движется со скоростью миллион километров в минуту с тем, о чем ты хочешь меня спросить. Ты не успокоишься, пока не скажешь это. — Он посмеивается, его грудь вибрирует у меня за спиной, но я чувствую, что он не слишком рад.

Я на мгновение закрываю глаза, не желая разрушать покой, воцарившийся между нами, но в то же время желая снять скрытое напряжение.

— Нам нужно поговорить о… ребенке… — я наконец справляюсь с собой и горжусь тем, что мой голос не дрожит, как в последние несколько дней, каждый раз, когда я пыталась заговорить об этом. — Ты не разговариваешь со мной, и я не знаю, о чем ты думаешь… что чувствуешь? А мне нужно знать…

— Зачем? — единственное слово, единственная реакция — дернувшееся колено, я не вижу его лица, но чувствую, как напряглось его тело. — Почему это так важно? — наконец, спрашивает он снова, уже более сдержанно.

Потому что это то, как поступают, когда находятся в отношениях, хочу я ему сказать, но вместо этого тихо выдыхаю.

— Колтон, с нами произошло кое-что важное… по крайней мере, со мной…

— С нами, — поправляет он, и его слова на мгновение сбивают меня с толку. Это первый раз, когда он по-настоящему признал ребенка, которого мы потеряли. Что-то, что мы создали вместе, что связывало нас.

— …с нами. Но я не знаю, что ты чувствуешь. Знаю, мой мир перенес потрясение, и я вместе с ним. Просто я… ты рядом и проходишь через это со мной, но в то же время я чувствую, что ты закрываешься, не разговаривая со мной. — Я вздыхаю, понимая, что несу чушь, но не зная, как пробиться к нему. Делаю последнюю попытку. — Ты говоришь, что хочешь, чтобы я позволила тебе заботиться обо мне. Я это понимаю. Можешь ли ты понять, что мне нужно, чтобы ты поговорил со мной? Что сейчас ты не можешь отгородиться от меня? Последнее, что мне сейчас нужно, это волноваться о том, что происходит между нами.

Заставляю себя перестать бессвязно бормотать, потому что слышу отчаяние в своем голосе, а он по-прежнему не отвечает, так что теперь мы окружены неловким молчанием. Колтон начинает отодвигаться от меня, и я тут же готовлюсь к тому, что он будет удерживать со мной дистанцию, когда я нуждаюсь в нем больше всего. Затем я чувствую, как его нос утыкается в мои волосы и он делает вдох. Закрываю глаза, по коже пробегает холодок, потому что я знаю, он не собирается отталкивать меня, а, скорее, использует свой метод Колтона: взять минуту, чтобы собраться с мыслями.

— Райли… — он произносит мое имя так, что я задерживаю дыхание, потому что в нем столько эмоций. Он прижимается лбом к моему затылку, его руки сжимают мои руки. — Я не могу говорить об этом. Просто не могу. — И то, как он произносит «это», говорит мне, что он имеет в виду ребенка. — Я могу одновременно иметь дело только с чем-то одним, а сейчас я все еще пытаюсь осознать тот факт, что почти потерял тебя.

Он прижимается лбом к моей голове.

— Я не привык чувствовать, Рай. Я привык находится в оцепенении… убегая в тот же момент, когда дела становятся серьезнее некуда. А ты, мы, это… — он вздыхает, — это чертовски серьезно. Я чувствую себя так, будто случившееся вышибло из меня дух, не успел я привыкнуть к новой для меня гребаной нормальности. Я потрясен. Не знаю, как, черт возьми, мне выбраться на поверхность, но сейчас я справляюсь с этим так хорошо, как только могу. А это значит, что мне приходится избавляться от образа тебя, похожей на безжизненную тряпичную куклу Энн.