Разрушенные полностью

Стискиваю зубы, бросаю бутылку в мусорную корзину и смотрю, как она разлетается на миллион гребаных осколков. И вновь это происходит со мной — разбитое стекло, сломленный разум, и все вокруг в дерьме. Он толкает меня сзади в плечо, подначивая, и я заглатываю наживку так быстро, что даже не успеваю подумать. Резко оборачиваюсь, рука отведена назад, кулаки сжаты, и гребаный товарный поезд гнева разрывает меня на части.

А Бэкс просто стоит, не сводя с меня глаз, вздернув подбородок в позе «Давай, твою мать, посмей меня ударить».

— В чем дело, сорвиголова? Не такой уж ты и крутой, да?

Мое тело гудит, вибрируя от каждой чертовой капли эмоций, которые я сдерживал на прошлой неделе, но все, что я могу сделать, это смотреть на него, отчаянно желая изгнать гребаное чувство вины, пожирающее каждую чертову частицу меня.

Вины, что все это случилось из-за меня: не принять ответственность, как подобает настоящему мужчине, оставить их с Зандером одних, не добраться до Дома достаточно быстро, не добраться до ванной достаточно быстро. Чувство вины цепляется за столько гребаных вещей внутри меня — яд и надежду — что единственное, что мне хочется сделать, это выпить еще одно чертово пиво, онеметь и оттолкнуть от себя все.

— Хочешь подраться? Как насчет приберечь силенки? Направить их на решение действительно, твою мать, стоящих вопросов? Потому что она, — говорит он, указывая на окно спальни и понижая голос до звенящих в нем нотках стали, — она стоит борьбы, чувак. Стоит того, чтобы тебя съедал любой чертов страх. Каждый кусочек Колтона — от А до гребаного Я. — Он приближается и тычет пальцем мне в грудь. — Время разобраться со своим прошлым, потому что Райли… — он снова показывает на комнату, потом опять на меня. — Она твое чертово будущее. Время бороться или бежать, чувак. Будем надеяться, что ты тот, за кого я всегда тебя принимал.

Я весь напрягаюсь от его слов, и я так чертовски зол на себя, что не сразу говорю ему, что он несет полную чушь. Я так чертовски зол, что на мгновение — только на мгновение — меня поглощает страх, и я думаю о бегстве.

Думаю о бегстве, когда она не делала ничего, кроме как доказывала, что она боец — чертовски великолепный, непокорный задира, когда дело доходит до того, что она считает своим — в то время как я, вашу мать, колеблюсь. Стискиваю челюсти так чертовски сильно, что, клянусь, коренные зубы сейчас сломаются, поворачиваюсь к Бэккету спиной, подхожу к перилам и ругаюсь в темноту, соперничающую с чернотой, которую я сейчас чувствую в своей душе.

Я ее не заслуживаю. Грешник и святая. Предупреждение мне от ее гребаного клетчатого флага. И как бы я это не понимал — как бы из-за этого не болело в груди при каждым вздохе, она — единственное, кого я вижу. Единственная, кого я хочу. Моя гребаная Райли.

— Язык проглотил, Колт? — насмехается он у меня за спиной. — Ты что, такой гребаный тупица, что собираешься уйти, потому что она забеременела? Из-за того дерьма, что произ…

И я сыт по горло.

Самообладание рушится.

Бензин подлит в мой гребаный огонь.

— Ты понятия не имеешь, что произошло! — кричу я на него, голос срывается, я поворачиваюсь к нему лицом. — Ни малейшего понятия!

Бэккет преодолевает расстояние между нами за пять шагов.

— Ты прав! Понятия не имею! — он хватает меня за плечи, чтобы я не мог отвернуться от него, и как я ни стараюсь, я не могу стряхнуть с себя его руки. — Но, Колтон, брат, я много лет наблюдал, как ты боролся с тем, что эта сука, твоя мать, сделала с тобой в детстве, но сейчас ты другой. Ты не тот ребенок. И не станешь им. И, чувак, Райли принимает это. Принимает тебя. Чертовски тебя любит. Разберись, как самому принять это, и остальное выяснится само. — Он протягивает руку и касается ладонью моей щеки, прежде чем отступить и покачать головой. — Пора, мать твою, собраться с силами и понять, что ты тоже ее любишь, пока не стало слишком поздно, и ты не потерял единственного человека, который снова сделал тебя целым. Придумай, как справиться со своим прошлым, чтобы не потерять свое гребаное будущее.

И с этими словами этот гад кивает головой и идет к дому, будто не он только что отымел меня. Он останавливается, открывает дверь и поворачивается ко мне.

— Когда мы были моложе, я не понимал тех слов, что твой отец говорил тебе, что испытывать боль значит чувствовать и прочее дерьмо. — Я просто киваю. — Да, думаю, сейчас тебе нужно об этом вспомнить.

Он поворачивается и исчезает в доме, оставляя меня наедине с пустотой ночи и преследующими воспоминаниями.

Боль — это чувство, а чувство — это жизнь, а разве не хорошо быть живым? Мантра моего отца проходит через мой разум, когда я вхожу в свою комнату и вижу спящую Рай.

Будь я проклят.