– Это и был конец света – для них. Ты права. Но как она на него набросилась…
– Когда я была маленькой и оставалась у них, тоже что-то подобное было, – заметила Джинни. – Помнишь, я говорила, что стояла за кухонной дверью и видела, как она его бьет? Я только что поняла – это выглядело точно так же. Будь у нее нож, она бы точно им воспользовалась. Я очень ясно это помню. Он просто отвернулся, прижав к себе руку и повторяя: «Тише, бога ради, тише!» Если бы она на него набросилась с ножом, чтобы убить, он и то попросил бы ее сделать это тихо, чтобы соседи не догадались.
– И постелил бы на пол газету, чтобы не запачкать пол кровью.
Они помолчали.
– Даже странно, насколько папа на них не похож, – сказала Джинни. – Совершенно.
– Ты собираешься расспросить его про похищение?
– О да! Вытрясу из него все по дороге домой. Я серьезно. Если он не расскажет мне, ему конец.
Они еще немного поговорили, но уже не обсуждали ничего важного, радуясь самой возможности беседовать по-дружески. Потом попрощались, и Джинни ушла в «Сундук» за кофе, и сидела там, медленно потягивая его из чашки и наблюдая в окно за парковкой, на которой вскоре появился и остановился на дальнем конце знакомый «Фольксваген-Гольф».
Закинув рюкзак на плечо, она пошла навстречу водителю.
– Привет, пап!
– Привет, Джинни.
Она села на сиденье, застегнула ремень безопасности и поставила рюкзак вниз, между ног, пока он переключал передачу и выезжал с парковки. Хорошо, что вечер выдался теплым, иначе куртка Джо Чикаго очень бы ей пригодилась.
Машина миновала платный мост и свернула на ровную дорогу вдоль побережья. Папа молчал. Луна заливала серебряным светом высокие холмы слева и далекие бесконечные дюны справа. Джинни поняла, что начать разговор предстоит именно ей, но в ту самую секунду, как она поймала себя на этой мысли, папа вдруг заговорил:
– Роберт рассказал, как вы съездили к моим родителям и что случилось. Тебя это сильно потрясло?
– Пап… Я виделась с Маман. Вчера вечером. Мы даже поговорили. Ты ведь все это время знал, что она жива, да?
Молчание. Слабый свет, который отражала дорога, очерчивал его профиль, и Джинни не спускала с него безжалостного взгляда, пытаясь распознать порыв уклониться от вопроса, любую слабость, любое сходство с ужасной парой из Честера. Но его не было. Ее отец отличался от них, а в лице его читалась только печаль.
Он сбавил ход, ища, где бы остановиться, а потом подъехал наконец к ведущим на поле воротам возле дороги. Выключил зажигание и фары. Теперь вокруг них простиралась бескрайняя ночь, темная и тихая. Тогда он заговорил.
– Нужно было давным-давно все тебе рассказать, да? Нужно было обо всем поговорить. Но все шло так гладко, и мы обсуждали в основном что-то незначительное: что будем есть на ужин, куда поедем в отпуск… И вот это все же случилось. Причина проста, Джинни, – страх. Все это – результат моего страха. Я боялся об этом говорить. Страх – причина всему.
Я вырос в страхе, милая. Каждый день своей жизни я боялся, боялся, пока не съехал из родительского дома, но и до сих пор мне иногда бывает страшно. Я боюсь разных вещей, но раз уж ты спросила…
Больше всего я боюсь… Боялся, точнее. Я боялся, что отец меня ударит – это случалось часто. Но это было не так уж страшно, а когда я вырос, и вовсе прекратилось. Гораздо больше меня пугала мысль, что мать не будет меня любить. Я не знал, что именно случится, если она перестанет меня любить, но это, несомненно, было бы страшно.
Кое-что из случившегося…
Думаю, самое первое мое воспоминание, самое раннее – это как она меня бьет. И речь не о подзатыльнике или оплеухе – она меня отшлепала на людях. Мне было года три, наверное. Мы пошли в какой-то большой универсам, я схватил что-то со стойки для детей и отказался возвращать на место. Совершенно не помню, что это было, но помню, как она сняла с меня брюки и трусы, а потом отшлепала ладонью прямо посреди толпы посетителей. Помню, я кричал: «Папа! Папа!» – и крутил головой, надеясь его увидеть, а когда увидел – он стоял чуть поодаль и смотрел в другую сторону, хотя, конечно, слышал меня, – я тянулся к нему обеими руками. Я и сейчас помню все так же ясно, как будто это случилось вчера.
Потом, когда мне было лет шесть, наверное, она застала нас с моей двоюродной сестрой, Люси. Люси была немного помладше, мы играли в спальне. Нам было очень любопытно, как устроены наши тела, – как и всем детям, наверное, поэтому мы сравнивали их совершенно по-детски и невинно, когда дверь вдруг распахнулась и на пороге появилась моя мать. Буквально за секунду выражение ее лица изменилось. Как будто она моментально сошла с ума. Это было сродни взрыву.
Он умолк.
– Мы видели, как это происходит, – пробормотала Джинни.
