Я отпускаю свет, убирая манипуляцию, которая делает меня невидимой. Но я не отпускаю его полностью. По краям моего силуэта собираются тени, и я становлюсь частично видимой. В конце концов, Эванжелина при малейшем всплеске эмоций выкручивает свое железо и сталь. Пусть посмотрит, какое сильное влияние она может оказывать на меня.
Ее взгляд задерживается на тенях. На секунду она протягивает руку, чтобы коснуться одной из них, но передумывает.
– Прости меня, – говорит она, сдуваясь на глазах. Я слышу в ее голосе сожаление, достаточное, чтобы снять напряжение. – Это было нечестно с моей стороны.
– Нет, не было, – отвечаю я. Мои тени колышутся в ответ, убывая и перетекая в прилив. Теперь моя очередь охотиться, и я обхожу Эванжелину. – Если кто и прячется, то это ты, Эванжелина Самос. Ты не покидаешь территорию поместья. Почти ни с кем не разговариваешь за пределами нашего круга. Ты даже не хочешь попрощаться с Птолемусом, не говоря уже о том, чтобы поехать с ним. И не рассказываешь никому – никому из прошлой жизни, – кто ты.
«Кто
Но даже сейчас я никогда не признаюсь в этом, ни ей, ни вслух. Она пожертвовала ради меня жизнью – и все же по какой-то причине я хочу большего. Мне нужно больше. Ее любовь, ее преданность. Обещание, данное при солнечном свете, а не в тени. Это кажется неправильным и эгоистичным. Но я не могу этого отрицать.
Должно быть, она видит разочарование на моем лице – и ее охватывает злоба.
– О, и ты всем разослала письма, да? Учитывая трансляцию, в которой подробно описываются все твои романтические наклонности? – Я почти ожидаю, что она что-нибудь разорвет, может быть, дверную ручку или одно из своих платьев. Вместо этого она стоит неподвижно, поднимая руку только для того, чтобы ткнуть в меня дрожащим пальцем. – Если я прячусь, то и ты тоже.
– Мой отец знает. Мой Дом знает. Каждый человек в этом здании знает, с кем я провожу свои ночи и почему. – Я слышу, как дрожит мой голос, но я намерена твердо стоять на своем. Во дворах Норты и Разломов я сталкивалась с вещами и похуже. – Я делаю все, что в моих силах, чтобы построить здесь жизнь для нас.
Эванжелина только усмехается, и я вижу в ее усмешке презрение. Не ко мне, а к себе. Это ранит больше, чем все, что она может сказать.
– Думаешь, смешиваться с толпой – это не прятаться, Элейн? Неважно, невидима ты или спряталась в тенях, – в любом случае ты стараешься, чтобы тебя не заметили.
Внезапно темные края вокруг меня на мгновение вспыхивают ослепляющим светом.
– Что плохого в желании освоиться здесь? – начинаю бушевать я, размахивая руками в сторону деревянных и каменных стен. – Эванжелина, я знаю, как трудно забыть уроки, которые мы получили там. Клянусь цветами, знаю.
Старый девиз нашей страны срывается с губ на автомате. Как реликт, напоминающий о прошлой жизни.
– Я бы солгала, если бы сказала, что не мечтала вернуться. Править королевством рядом с тобой. Но это невозможно – как невозможен и тот мир. Да, возможно, жизнь здесь будет сложнее. Да, возможно, это кажется противоестественным. Красные и серебряные, новокровки – я все еще привыкаю к этому. Но они дают нам жить так, как мы хотим. Это того стоит.
Только когда я заканчиваю, я понимаю, что держу ее за руки, и пятнышки света кружатся вокруг наших соединенных пальцев. Эванжелина неподвижна, ее лицо словно высечено из камня.
– Думаю, именно поэтому я и привезла нас сюда, – тихо говорит она. – Я хотела, чтобы мы были свободны. Чтобы ты была в безопасности.
Я смаргиваю слезы разочарования. Она так хорошо умеет обращать аргументы против своих оппонентов. Просто обычно я не вхожу в их число.
– Эванжелина, со мной все будет в порядке. Я же столько раз тебе говорила.
– Если ты собираешься продолжать уговаривать меня присутствовать на отречении, то я буду продолжать уговаривать тебя отклонить предложение Дэвидсона. – Несмотря на ее воинственный тон, ее большой палец касается тыльной стороны моей ладони. Таков путь Эванжелины. Она отталкивает меня, одновременно притягивая ближе.
– Это не одно и то же, не в долгосрочной перспективе, – говорю я ей. – Я ведь не пытаюсь отговорить тебя от службы в патруле.
Она откидывает голову назад и смеется.
– Потому что я намного лучше тебя умею драться.
Я пытаюсь подражать ее смеху. Это звучит пусто, издевательски. И я говорю, не подумав.
– Даже лучшие воины на свете не застрахованы от ранней гибели.
Ее пальцы вырываются из моих, и она отшатывается, как ошпаренная. Эванжелина отворачивается так быстро, что я почти не замечаю слез, выступивших у нее на глазах. Естественно, я пытаюсь последовать за ней, но она машет мне в ответ, подняв ладонь и дрожа. Ее кольца, браслет и ожерелье дрожат и танцуют, вращаясь вокруг нее. Отражая ее боль.
– Прости, – выпаливаю я.
Какая же я дура.
«Ее отец, Элейн. Она думает о нем. О великом воине, который рано оказался в могиле».
