Разрушитель небес полностью

– Больше усыплять меня газом не понадобится, – говорю я.

– Посмотрим, – кивает он. – Если не будешь нарушать правила отдыха.

Я нацеливаю палец на его благодушное лицо.

– Если я делаю что-то, что ставит под угрозу ваш график, просто скажите мне. Свяжитесь со мной по визу, как поступают нормальные люди. Хватит решать все грубой силой.

Он вскидывает светлые брови:

– А ты так и будешь применять грубую силу?

Я затихаю.

– Я продумывал каждый шаг этого процесса девять лет, Синали, – почти половину твоей жизни. От тебя не требуется доверять мне как человеку, но очень прошу довериться плану. Если я сказал «отдыхай», ты должна отдыхать.

– Это бессмысленно, – отрезаю я.

– Может, собственное здоровье и самочувствие для тебя и бессмысленны, зато чрезвычайно ценны для меня. Для меня ты – ценность.

Где-то в глубине моей груди будто появляется трещина. Взгляд Дравика снова становится мягким.

– Ты действительно прислушалась бы, если бы я связался с тобой по визу и сказал, что беспокоюсь?

– Я бы… – сглатываю. – Нет. Но могу попробовать.

Он с улыбкой подает мне гирю:

– Тогда давай попробуем вместе.

Я приступаю к тренировке. Каждый повтор, который Дравик считает «удачным», он отмечает стуком серебряной трости по полу. Пот стекает с меня ручьями, им исходят все поры моего лица. Это не первое занятие для меня, но поправлять мои движения не только словами, но и действиями он пробует впервые. Ощутив его ладонь на своей руке, я вздрагиваю, во мне горящим нефтяным факелом взметается страх, памятный со времен борделя. Я резко отшатываюсь, перехватывая гирю в руке как оружие.

– Даже не пытайтесь.

Удивление на его лице я тоже вижу впервые.

– Я бы никогда этого не сделал, Синали.

– Все так говорят.

В комнате бесшумно оседает пыль, снаружи доносится шорох увядшей травы под окнами. Когда на лице Дравика вновь появляется улыбка, она похожа на зловещий клинок темной стали, но нацелен он не на меня.

– Видимо, да. Мои извинения.

Falcifer ~era ~erum, прил.

1. вооруженный серпом

Той ночью Дравик вэль Литруа находит свою наездницу под дверью кухни. Его слуга Киллиам забинтованной рукой месит тесто для утренней выпечки, в кухне приятно пахнет – сливочным маслом, сахаром и дрожжами. Прислонившись к стене так, чтобы не попадать в клин света из приоткрытой двери, Синали крепко спит, утомленная тренировками. Ее лицо измазано пылью, в кулаке зажата грязная тряпка. Пол вокруг нее чист, каким не бывал уже много лет.

Дравик смотрит на девушку, узкая грудь которой поднимается и опадает, и размышляет о природе хищников и природе тех, кто от них спасается. Его мысли касаются прежде всего тех, кто остается в живых, и того, насколько громкими слышатся им фанфары финала. Стремление к финалу – величайшая сила и вместе с тем величайшая слабость этой девушки. Такими же были рыцари Войны: их выдающиеся способности в верховой езде определило не желание выжить или достичь триумфа. Объяснения матери были совсем другими: именно приятие финала наделяло их непостижимой силой. В любое другое время подобное отношение назвали бы культом смерти, но в Войне за старую Землю оно стало высшей честью рыцаря.

Как же ему повезло найти Синали.

И как не повезло Синали, что ее нашли.

Медленно и бесшумно он укрывает своим жакетом ее дрожащее тело и отступает в темноту Лунной Вершины.

Ōvum ~ī, сущ.

1. яйцо

Большинство уроков Дравика я постигаю телом. Но есть две вещи, которые я постигаю разумом.

Одна: гравитация сильнее меня. С ней нельзя бороться, можно только двигаться вместе с ней.

Вторая: яйцо нельзя разбить. Яйцо нельзя разбить, или я провалюсь.

Опять.

А провалы мне осточертели.

– Держись, – голос Дравика в моем шлеме едва пробивается сквозь шум крови в ушах. Перед глазами у меня все плывет, очертания голографических цифр на пульте искажаются, а Разрушитель Небес несется сквозь космос со скоростью 22 парса в минуту. 23. 24. – Еще десять секунд.

Звезды дрожат вдалеке. Я цепляюсь за жизнь благодаря натяжению тонкой поверхности седла, которая выпячивается, готовая вытолкнуть меня. В руке, так что костяшки побелели от напряжения, я держу яйцо. Стискиваю бедра, чтобы не дать артериальному давлению увлечь меня в беспамятство, а перегрузки ведут с моими внутренними органами увлекательную игру в мусорный пресс. Голова кажется тяжелой, будто в любую секунду может сорваться с шеи. Инстинкты призывают меня схватиться за что-нибудь, чтобы сохранить равновесие, но тогда яйцо разобьется. Нельзя. Яйцо должно выдержать эту гонку, иначе я не смогу перейти к следующему этапу тренировок. Уже полторы недели продолжаются мои провалы, а тревога и давление нарастают: хотя Дравик не говорит об этом напрямую, я понимаю, что мы сильно выбились из графика.