Разрушитель небес полностью

Скрытый смысл, слова, прикрытые словами, – с этого момента я должна забыть про Ракса. То, что случилось в этом коридоре, – игра воображения, мечта, которую надо убрать на дальнюю полку, воспоминания, но не мои. Дравик – мой партнер. Я здесь благодаря Дому Литруа, именно поэтому я одержу победу. Реальность – это моя убитая мать. И еще четыре круга, которые должны быть перечеркнуты. Реальность – это корабль, врезающийся во вспомогательную станцию, и множество погибших. Ходы на шахматной доске.

Я молча подбираю костыли и ухожу с принцем.

Пешка ходит вперед.

Adsum ~esse ~fuī, неперех.

1. присутствовать

2. прибывать

Одетый в тряпье, Дождь молится в почти пустой церкви в Центральном районе.

Опустившись на колени перед алтарем белого дерева, он молится – о том, что вот-вот случится, и о том, что уже случилось. Сегодня его руки дрожат сильнее – он уже два дня без пыли, и теперь больше боится того, что окно ломки сузилось, чем того, что происходит с ним. Он собирался употреблять пыль в качестве временной меры, чтобы «Полярная звезда» считала, будто у нее есть рычаг воздействия на него, но пыль стала играть для него гораздо более значительную роль – как способ не забыться, а помнить: своих братьев и сестер, Лиловую-Два и отца, лучшие времена, когда он пребывал в неведении. Он тень, преследующая тени.

Дождь встает и идет к исповедальне. Ныряет за пахнущий молью занавес, видит за решетчатой перегородкой фигуру в церковном облачении и пятнах светотени.

– Отец, я не заслуживаю прощения, – говорит он.

Фигура в облачении шевелится.

– Как и все мы, сын мой.

Все сказано правильно. Во время долгой паузы Дождь старательно ловит звуки, доносящиеся снаружи, проверяет, не подслушивает ли их кто-нибудь. Убедившись, что можно говорить без опасений, он кладет руку на решетку.

– Что я могу сделать ради искупления вины, Отец?

– Через пять дней ты навестишь одного знатного молодого человека. Он зарегистрирован как собственник «Айдаксвейл Инкорпорейтид». Я написал его имя вот здесь, на бумажке. Возьми ее и ступай с Богом.

Дождь берет свернутый лист бумаги, просунутый сквозь решетку. Фигура в облачении встает и покидает исповедальню – это не Зеленый-Один, а кто-то из его осведомителей, но все равно встреча с тем, кто так близок к последнему выжившему из его семьи, успокаивает Дождя. Он не совсем одинок.

Закат сквозь легкий смог озаряет мир за порогом церкви. Дождь покидает исповедальню и, улучив минуту, подходит к настоящему священнику.

– Отец, у меня есть вопрос.

Священник улыбается:

– Как у всех нас, юноша. Задавай свой.

– Вы когда-нибудь задумывались, из чего сделана душа?

– В твоем возрасте я считал, что душа должна состоять из воспоминаний.

Свет в церкви на краткое время гаснет, Дождь вскидывает голову – за сегодня уже в пятый раз, а ведь они в Центральном районе.

Священник воодушевленно продолжает:

– Когда кто-то забывает воспоминания, разве это не значит, что он теряет свое «я»? То, что мы видим и чувствуем, пока взрослеем, что помним о нашем детстве, о людях, которые приходили к нам, уходили от нас, любили нас… что еще, если не это, делает кого-то «кем-то»? И разве даром Божиим для нас является не жизнь и, следовательно, память? Значит, воспоминания можно назвать «душой»?

Размышляя об этом, Дождь на миг разворачивает записку и читает написанное на ней имя. «Явн фон Вельрейд». Дрожащими пальцами он подносит бумагу к голосвече и, только когда пламя обращает ее в пепел, снова спрашивает:

– Отец, а если я лишил многих людей благодати Божией, это значит, что я дьявол?

– Нет, сын мой. Дьявол – это не человек, он может действовать посредством нас, но никогда не может стать нами.

Колокола над ними бьют семь раз, и, когда умолкают, Дождь задает еще вопрос:

– А вы когда-нибудь задумывались, Отец, есть ли воспоминания у дьявола?

Saxum ~ī, сущ.

1. камень, большой неровный обломок скалы

Больше всего Ракс Истра-Вельрейд ненавидит приемы у родителей.

Особенно то, как гости вьются вокруг него в бальном зале – ходят кругами, разглядывают, оценивают, как кусок мяса, сочетающий в себе много достоинств и выставленный на продажу по самой высокой цене. «Господи, какие же у него огромные бицепсы!» «Он прекрасно сложен, этот малый».

Но гораздо хуже то, что говорят ему в глаза блудливо усмехающиеся тетушки и не в меру любопытные старые дядюшки, с обманчивой претензией на деликатность плетущие интриги за бокалами вина. «Скажите, сэр Ракс, а верховая езда в самом деле настолько увлекательна, как о ней говорят?» «Как бы я хотела видеть зятем такого человека, как вы». «Такая трагедия, наш Дом уже более полувека не удостаивался благословения хорошими генами наездника».