— А мне надоело. И всплыло тут кое-что. А как ты?
— Скучаю по тебе. И вообще тут ужасно. Странно, я раньше так любила эту работу. Но, с тех пор как мы начали работать вместе, все изменилось. И теперь мне это не по душе.
— Гм. Ты выразила мои мысли. И я решил с этим покончить. Подать в отставку. Меня явно спишут по болезни.
— Ого. И что дальше?
— Пока не знаю. Приведу лицо в порядок. Стану адвокатом.
— Что ж, рада слышать. И какие чувства испытываешь?
— Самые замечательные. Может, и ты со мной?
Пауза. Но совсем короткая.
— Снова возьмешь меня в водители?
— Я возьму тебя в жены, Хлоя. Ты выйдешь за меня замуж?
— Конечно. Я только об этом и мечтала. А когда?
— Как можно скорее. Только, Хлоя, у меня есть одна просьба.
— Какая?
— Сейчас не могу сказать. Но мне нужна твоя помощь.
Мы разъединились. Я немного постоял, покачивая трубку в руке, еще не решаясь поверить. Я обручен.
Я вернулся к себе, открыл окно, налил виски. Снаружи доносились звуки гулянки, где-то граммофон играл Гленна Миллера. Я поднял бокал, приветствуя ночь, потом выпил.
Через пять минут в комнату ввалился Гай Гибсон.
—
— Простите, сэр?
— «После меня хоть потоп». Девиз нашей эскадрильи. Как, нравится?
— По-моему, просто замечательно, сэр. Прекрасно подходит.
— Это Мартин придумал. Так! Я слыхал, у тебя есть виски.
— Да, есть. Налить рюмочку?
— Налить, только три! До краев. И сам выпей.
— Ну что ж, сэр, если вы настаиваете…
— Настаиваю. И прекрати называть меня «сэр». — Он подмигнул. — По крайней мере, до завтра.
Он был пьян, растрепан, краснолиц. Я налил ему, он взял рюмку и плюхнулся в кресло, разглядывая меня с любопытством.
— Гляжу, тебе отрезали руку, Кредо. Сочувствую.
— Выбора не было. На самом деле без нее даже лучше.
— Вот только летать с одной сложновато. С другой стороны, летает же этот Бадер на истребителе без ног, так что нет ничего невозможного. Правда, я слыхал, самолет у него вихляется почем зря.
Я сообразил — а они очень похожи, Бадер и Гибсон. Оба вспыльчивые, упрямые, волевые. Оба убеждены в собственном бессмертии. Оба — непревзойденные командиры.
— Представляешь, Квентин, мне решили навесить чертов крест Виктории.
— Я уже слышал. Поздравляю. И не могу не добавить — по заслугам.
— Думаешь? А я сильно дрейфил. Прямо поджилки тряслись.
— Еще бы. Вы же тоже человек. Но вы подготовили остальных, вы их вдохновляли, внушали им уверенность. Вы довели их до цели и вопреки всему выполнили задачу.
— Мне так приказали, у меня не было выбора.
— Неправда, Гай. На Мене, после неудачи Хоппи. Когда вы полетели с Мартином, чтобы отвлекать зенитки. Этого вам не приказывали. На мой взгляд, это стоит креста Виктории.
— Ну, может быть. — Он осушил рюмку. — Только потери великоваты.
Повисло молчание. Снаружи, в коридоре, летчики шумно расходились по своим комнатам. Я нагнулся, долил ему виски, понял, что или сейчас, или никогда.
— Можно задать вам один вопрос?
Он махнул рукой.
— Валяй.
— Как вам кажется, вас ждали? В смысле, на Мене. Как вам показалось, немцы успели подготовиться?
Томительная пауза — Гибсон думал, пытаясь сосредоточить на мне нетвердый взгляд. Потом раздался стук в дверь.
— Простите за беспокойство, капитан, — произнес ординарец. — Вас к телефону. Звонят из городской полиции.
— Спасибо, сейчас иду.
Гибсон все еще думал, все вспоминал, все таращил мутные глаза.
— Гай?
Он начал подниматься из кресла.
— Бог его знает, Квентин, — сказал он наконец. — Но я вот что тебе скажу. Оно было на то похоже.
Звонила Тесс. Голос усталый, но не такой безнадежный.
— Тесс. Ты как там? Что-то случилось?
— Нет. Ничего. Все в порядке. Спасибо за вещи. И спасибо, что оповестил моих родных. Папа прислал телеграмму. Что найдет мне адвоката, и все такое.
— Вот и хорошо. Они должны были знать, Тесс.
— Наверное. — Она помолчала. — Да, про блокнот…
— Да?
— Я пыталась. — Она вздохнула от одного воспоминания. — Я его обыскала, потом… ну, ты понимаешь. И в квартире посмотрела. Но не нашла. Прости. Я знаю, как он тебе был нужен.
— Не важно. Спасибо. Представляю, каково это было.
— Да. — Снова пауза. — Квентин, как ты думаешь: может такое быть, что Питер еще жив?
Питер был жив.
Он проснулся. Он лежал на соломенном тюфяке в маленькой комнате с цементными стенами, металлической дверью и крошечными, забранными решеткой окнами у самого потолка — сквозь них вливался дневной свет, а с ним — уже знакомый топот сапог по гравию и рев машин. Камера находилась в полуподвале, но, встав на цыпочки, он мог рассмотреть автомобильную стоянку, обнесенную каменной стеной. Железные ворота выходили на оживленную улицу, в них то и дело въезжали серые штабные машины и мотоциклы — в них сидели немцы в форме люфтваффе.
Питер поднялся с тюфяка, подошел к окну. Скоро принесут завтрак — черствый черный хлеб и чашку горького кофе, потом его поведут на первый на сегодня допрос к майору Кесселю. Пошел пятнадцатый день плена.
