— Через месяц мамашка перейдет одна сюда. Они так начинают приучать детей к самостоятельной жизни. Ну, и мужа там она будет принимать. У белок иногда всю жизнь один муж, — объяснила она Мише.
Все помыли, в мисочки налили молока, Миша насыпал орешки, он эту белку давно кормил, она не случайно так ему доверилась. Нина положила и кусочки мелко нарезанного сердца. Белка кормит. Ей надо сейчас мясо. Белка отнеслась к их благоустройству как к должной заботе о матери. Бельчата, крошечные и голенькие, меньше мышат, наверное, вздрагивали под мамой, привыкали к этому свету, в котором им суждено быть пушистыми красавцами и красавицами, летать по веткам, любить, играть и смеяться. Мама у них заботливая, умная. Выбрала балкон именно Миши, который из-за своей доброты никак не женится. Нет времени на любовь, пытается всех пережалеть.
Нина вернулась домой, пора выходить на связь со своим дипломником. Он — сова и, если говорить совсем честно, — полная дубина. Общаясь с ним, Нина постоянно вспоминает нянечку из интерната для умственно отсталых детей, где Нина проходила практику. Няня иногда смотрела на кого-то с недоумением и говорила: «Совсем мало ума».
Богатые родители дипломника вышли на нее по рекомендации в принципе с одним предложением: написать за него дипломную работу, выбрав на свое усмотрение тему. Плату предложили очень достойную. И если бы она согласилась, то все давно уже было бы готово. И ночи не пришлось бы тратить на человека, который, пытаясь принять и сразу оттолкнуть тягостную для него информацию, по другому компьютеру в это время играет, похоже, на деньги. Но Нина отказалась, сказала, что бессмысленную работу не делает.
— Я — кандидат наук. Имела множество возможностей написать и защитить докторскую. Но она мне не нужна, как атрибут. Я все, что хотела, изложила в кандидатской. Рожать мертворожденных детей — это занятие не для меня. Вы найдете сколько угодно продавцов плагиата.
— Ваши условия? — спросил папа.
— Совместный труд. Ваш сын должен понимать, что мы делаем, зачем, а также почувствовать ответственность автора. Это очень важно. Собственно, только это и важно.
Ну, и бьется она с этим отпрыском, чтобы он почувствовал ответственность автора. Есть ли смысл? Есть. Она уже замечает проблески понимания и даже интереса. Любопытно, что сумма вознаграждения за куда более сложную работу, чем они заказывали изначально, не только не увеличилась, но стала меньше. Папа вычел ее интерес. Его она должна сама оплатить. Логика и справедливость торгаша. Ладно, проедем. Другие нынче редки.
Освободилась Нина на рассвете. Ученик так зевал, что готов был вот-вот захрапеть в трубку. Храпа Нина не выносила. Она вышла на балкон, вдохнула запах черемухи, не глядя, опустила руку вниз: там в это время ждет своей очереди гулять хаски Фрея. Голубые глаза уже радостно сверкали. Они быстро собрались, погуляли. Возвращаясь, Нина увидела свет в квартире Кати. Обычно она так рано не вставала. Рики вытаскивал хозяйку на прогулку после одиннадцати. Катя тяжело отходит после каждого спектакля. Наверное, еще не ложилась, решила Нина и опять подумала, что Катя сложно как-то живет. Почему-то все не выходит замуж за Толю, генеральского сына, неплохого художника. А он ее любит, кажется, по-настоящему. Надо поговорить.
Катя видела в окно, как Нина с Фреей прошли внизу. Совсем рано сегодня, замучил ее, видно, этот «тупой и еще тупее». Не ложилась. Она распахнула окно, вдохнула запах черемухи, посмотрела наверх, на чистое-чистое небо, взяла сигарету со стола и села на подоконник своего десятого этажа. Она забралась с ногами, обняла одной рукой колени, другой держала сигарету и сидела так спокойно, как будто дело было на полу или на диване. Совершенный вестибулярный аппарат. Катя глубоко затягивалась и выпускала дым, чтобы он окутывал ее лицо. Так легче смотреть на мир, сквозь полупрозрачный занавес. Сквозь кисею… Надо быть самоубийцей, наверное, чтобы согласиться на то, на что она пошла. Нельзя ворошить чужое прошлое, чужую страшную жизнь, принимать эстафету из рук того, кого здесь нет, чьего согласия не получить никогда.
Катя спрыгнула на пол, погасила окурок, взяла с полки большую фотографию в серебряной рамке. На нее скорбно взглянуло красивое, известное лицо. Катя долго смотрела в эти мудрые глаза, потом пропела: «Сожми виски, сожми виски, сотри огонь с лица, да что-то в этом от тоски, которой нет конца»[2].
