Из-за того ли, что я вижу нечто, похожее на бога (или потому что оно видит меня), мне хочется молиться. Не потому что хочу верить — или вообще чего-то хочу. В школе меня научили повторять формулу, но так и не рассказали, для чего нужна молитва, а я не сумела сформулировать вопрос. Легкомысленные желания, словно загаданные под торт со свечами, казались чем-то непочтительным — обращением к неизвестным третьим лицам, благочестивой фальшивкой, и у меня так и не возникло дел, столь безотлагательных, чтобы прямой запрос стал не просто заполнением эфира. Однажды в школе нас повели на службу в настоящую церковь, мне было четырнадцать. Я надела черный свитер, черную юбку — на мой взгляд, неброские, — красную фетровую шляпу, красные кружевные перчатки без пальцев и колготки; такой костюм я посчитала не менее парадным, чем те, что я видела на службах по телику — единственном месте, помимо школы, где я наблюдала людей за молитвой. Я не думала, что выгляжу странно, скорее, что остальные прихожане не предприняли усилия, подобающего случаю. Тогда-то я и поняла, что такое молитва — что-то вроде перформанса.
Молитва — еще один способ говорить с тем, кого нет рядом, и это чем-то роднит ее с любовным письмом, чем-то — с актом письма, и в два последних, в отличие от первого, я верю. Конечно, мне нет необходимости молиться, если я пишу, и я бы не испытывала потребности писать, если бы молилась. Здесь, в Пантеоне, покинутом старыми богами, так и не заселенным новыми, под оком в потолке, где некуда присесть, не как в английской церкви, молитва — единственное место, где слова кажутся избыточными. Без слов не обойтись —
Я выхожу, и мгновенно две юные голландки или немки протягивают мне телефон, просят сфотографировать их перед портиком, где разодетые мертвые центурионы позируют с туристами (за деньги), одалживая им пластиковые мечи и шлемы. Мне становится не по себе из-за количества людей, фотографирующих Пантеон: каждый из них увезёт домой свою версию одного и того же изображения. Как они узнают себя среди всех этих стоящих и улыбающихся, когда годы превратят их в призраков собственных образов? Видите женщину, которая старается вписать свое плоское тело в треугольник крыши? Волосы, как у подростка, блестящие, стройное тело, но стоит ей повернуться: лицо шестидесятилетней курильщицы, безволосые брови нарисованы над красивыми ясными глазами, под ними мешки и складки. Но губы ее — выше аккуратного гладкого подбородка — очерчены четко. Получается, она, как Рим, «сделала» один участок своей структуры, оставив другие как есть? Здесь, на Пьяцца делла Ротонда, как и в любом другом месте, первыми я замечаю женщин постарше. Кажется, я ищу в них признаки того, чем могла бы стать сама. Я ищу их с пятнадцати лет и до сих пор не нашла. Зрелые женщины в жизни не похожи на худых загорелых женщин с билбордов, которых я видела из окна поезда, или на крепких белых женщин, безропотно поддерживающих римские портики на протяжении многих лет. Гуляющие по площади женщины не представлены в архитектуре, поэтому я уверена, что они не настоящие, или даже если и настоящие, то женщины-подделки на рекламных щитах или высеченные в камне гораздо важнее. И все-таки я смотрю на них украдкой, зная, что в моем поглядывании есть что-то стыдное. Я стараюсь уловить что-то знакомое — девочку в женщине, как она туда попала, ее историю, — но ищу и что-то большее, возможность существования. Может быть, я распознáю ее, только когда придет моя очередь. Когда мне было двадцать, мне показалось, что я нашла ее, подходящую кандидатуру: женщина шла по торговому центру в моем бетонном новом городе, бывшем тогда всем, что я знала о колоннах и портиках. На ней были чулки сливового цвета, блестящие и необычные, какие можно выбрать только с любовью, чтобы себя порадовать, и наверняка дорогие. Выше блестел аккуратно подстриженный затылок, так сильно отличавшийся от филигранных причесок, которые при помощи плоек сооружали по утрам знакомые мне женщины в возрасте. Если однажды мне удастся стать женщиной в блестящих чулках, подумала я, — всё не было тщетно.
Как же я тщеславна.
Женщина в чулках сливового цвета шла одна, и я смотрю только на одиноких пожилых женщин. Я отворачиваюсь от женщин с партнерами; для меня они будто уменьшены.